Подвиг
Аркадий Романович выполз из-под раковины с закапанным грязной водой лицом и перепачканными руками.
– Ну что там, заяц? – осторожно спросила мать.
Аркадий давно свыкся с этим невыносимо нежным прозвищем.
– Сифон… Прокладки старые, загрубели. Надо сантехника звать. Я сам не сделаю.
– А-а, ну ладно, ладно. Молодец, Аркаша! Иди во двор, руки помой.
Аркадий размял затекшие плечи и, многозначительно вздохнув, пошел к уличному рукомойнику.
Никакого сантехника бы не потребовалось, будь жив дед.
«Последний из могикан!»
Аркадий с трудом намылил руки окостенелым хозяйственным мылом. Вымыл и вытер лицо.
Чувствуя в сердце назойливый зуд, требующий сейчас же совершить что-то полезное, Аркадий засучил рукава рубашки, взял топор и принялся колоть сложенные возле бани дрова.
По старой, ещё в детстве укоренившейся привычке, он воображал, что раскалывает головы злодеев.
«Нет, конечно, не головы...»
Аркадий не был настолько кровожаден.
«Скорее их личности, их предательские души в корявых древесных оболочках!»
Многие из тех, кого он ненавидел, умерли еще до его рождения. А куда было переселяться их душонкам? Только в дрова!
Нарубившись до онемелых рук, Аркадий Романович выпил на кухне воды из холодного самовара, спросил мать о ее самочувствии и, улегшись на кровать в своей комнате, начал перечитывать трактат Клаузевица «О войне».
«О войне...»
Аркадий знал о ней более, чем достаточно. Из книг. Ганнибал и Александр Македонский, Карл XII и Фридрих Великий, Суворов и Наполеон, Черчилль и Гитлер. Он хорошо представлял себя в роли тех, для кого война сводилась к стрелкам и флажкам на карте, либо к бушующему человеческому океану под косогором, с которого полководец невозмутимо наблюдает за ходом битвы.
То, что в своей жизни увидел и испытал сам Аркадий Романович было похоже не на войну, а на разлагающий бред. Он никому об этом не рассказывал, кроме матери. Но даже ей раскрыл не все.
Он прибыл в Афганистан младшим лейтенантом, когда война уже перевалила за половину. Пробыл там всего месяц. Моджахеды стреляли с далеких холмов редко и почти наугад. Им отвечали минометным огнем. По-настоящему боялись только снайперов и мин (чаще всего своих же собственных).
Вечером двадцать седьмого дня Аркадий ехал в колонне, трясясь на броне лязгающего БТР-а. Он не спал больше двух суток и, несмотря на адский шум, тряску и пыль, то и дело клевал носом.
Что-то грохнуло. Удар горячего воздуха сшиб его на землю. Он ничего не слышал, в ушах звенело. Грудь, плечо и ребра горели, словно каждый сантиметр кожи изрезали бритвой.
Аркадий видел, как вспыхнул ехавший впереди броневик, подбитый из РПГ.
Он тряс головой, жмурил глаза, в панике пытался нашарить автомат.
Нашел чью-то кисть со скрюченными пальцами.
Когда бой закончился, Аркадия отыскали под колесами «Урала», лежащего без чувств в мокрых штанах. Его контузило и посекло осколками.
Находясь в госпитале, Аркадий, как помешанный, раз за разом умолял врачей вернуть его домой, дрожал и не мог держать ложку.
Ему потребовалось полгода, чтобы оправиться от шока. И ещё пять лет, чтобы выйти из чудовищной депрессии, вызванной осознанием своего позора.
Единственным человеком в его жизни стала мать. Единственным делом – чтение книг.
Будучи уже давно комиссован, Аркадий с началом Чеченской войны принялся учить симптомы контузии, чтобы (он молил об этом вселенную) никогда больше не вернуться в пережитый ад.
Злоба и презрение к себе, которые он испытывал постоянно, даже в сновидениях, тихо бродили в крови, отравляя душу и перекраивая сознание. Он искал виновных в своем жизненном провале. Тех, кто неверно его воспитал, не показал, что значит быть сильным, не приучил смотреть смерти в глаза. Он чувствовал, что если бы оказался в четырнадцатом году в Восточной Пруссии, а не в загаженном Афганистане, если бы воевал с европейцами, а не с душманской нечистью, то непременно стал бы тем, на кого с давних пор не смел и равняться.
Во всем была виновата страна! Орел не сможет воспарить, если всю жизнь рос в курятнике и клевал пшено. Десятилетия отрицательного отбора сделали свое дело!