К счастью, лес с первых же шагов оказался совершенно непролазный. На дороге или в поле его догнали бы уже десять раз, но здесь в бесконечной паутине корявых стволов, подлых кочек, зарослей и острых сучьев он со своим даром мог держаться на высоте.
Реальность плыла и пульсировала, иногда ускоряясь, лишь только что-то на миг переклинивало в теле. Каждая секунда грозила ему страшным сюрпризом.
«Одышка, спазм, инсульт…»
По пятам, ломая ветки и матерясь, перли три разъяренных минотавра.
Он все больше забирал вправо, надеясь, что враги проскочат и уйдут вперед. Их разделяли от силы тридцать метров. Спасительные тридцать метров, не позволявшие хищникам увидеть добычу.
Внезапно Мицкевич вырвался из лесных терней на густо заросшую высокой крапивой и ещё какой-то дрянью поляну. Пробежав несколько шагов, понял, что не успеет, и упал лицом в жгучие листья. От страха он не сразу почувствовал боль. Трясущейся рукой нащупал слетевшие очки. Замер. Из леса, судя по треску сучьев, уже вышла проклятая троица.
– Ну чё, где эта тварь-то? – сипло пробормотал один.
– Может спрятался?
– В крапиве?
– Че, пойдем искать что ль? Не, я туда не полезу…
Мицкевичу вспомнилось, что все гнавшиеся за ним арийцы в шортах, а двое по пояс голые.
– Ой, бли-ин, чуть глаз не выколол, сука жидовская!
– Ну дай, посмотрю, дай! И не плачь, а то я тоже заплачу!
– Где он так драться выучился? Может, он сенсей какой-нибудь?
– Рэмбо еврейский…
– Жалко, собаки нет!
– Дома есть. Может, ребятам позвонить, чтоб…
– Тут лес, сигнала не будет.
– Шайзе...
– Да нет, не мог он тут спрятаться! Мы бы заметили. Рожей в крапиве долго не пролежишь.
«Пролежишь как миленький!» – подумал Мицкевич, облизнув ужаленные губы.
– Палку подлиннее возьми, пошарь!
– Я вот че предлагаю: разделиться. Он все равно далеко не убежит, старик же. А спрятаться может. Пойдем в разные стороны.
– Ладно.
Кто-то звонко сплюнул. Над головой зашелестели шаги.
Они шли по тропинке, раздвигая крапиву палкой и рыская по сторонам волчьими взглядами. Потом, судя по всему, и правда разделились, исчезнув в чаще.
Михаил Моисеич поднялся на ноги и, озираясь как загнанный зверь, умоляя сердце прекратить так яростно сотрясать организм, спешно зашагал прочь. Его шатало.
Обнадеживаться было глупо. Каждую секунду его мог предать любой орган тела: от мозга до мочевого пузыря. Кроме того, надо было как-то добраться лесом до главной дороги, минуя оккупированный нациками поселок.
Через десять минут Мицкевич был уже твердо уверен, что заплутал. А еще через минуту случайно пересекся с одним из преследователей.
Скинхед, ощерясь и вытаращив глаза, бросился за ним, замахиваясь резиновой палкой. Споткнулся о корень и, пролетев добрый метр, забороздил носом по земле.
Мицкевич, ликуя, подобрал дубинку, огрел врага пять раз по лысой башке и пнул напоследок в темя.
– Вот те, дур-рак!
Невероятная победа придала ему сил.
Больше скинхедов он не встретил. Один лишь раз услыхал долетавшие из чащи вялым эхом крики: видимо звали своего избитого товарища.
Запыхавшись, Михаил Моисеич опустился под дерево, судорожно переводя дух. Подумал о том, что, если выберется, то проклянет все на свете, пошлет Петю к лешему и улетит к сыну в Штаты.
«Раньше, раньше надо было…»
Услышал лай. Шелест собачьих лап. Голос.
В памяти тут же вспыхнула страшная псина на даче у бритоголовых.
«Привели!»
У него потемнело в глазах, сердце куда-то провалилось. Он понял, что никуда уже не сможет бежать, да и не за чем. Это конец.
Все ближе, ближе. Мицкевич сжался ежом, стиснул зубы и веки.
Мощные лапы ударили его в грудь, опрокинув на спину.
Он не помнил, сколько секунд прошло, прежде чем он открыл глаза от прикосновения влажного носа.
В лицо ему смотрели глупые, совсем не злые глазищи на серой лохматой морде с огромным свисающим из пасти слюнявым языком.
– Ты чего делаешь, а! Чего людей пугаешь! – из кустов вывалился пожилой мужчина в кепке и с корзинкой. – А ну иди сюда, парша! Простите, ради бога… Он добрый! Вы его не пугайтесь!
– Где выход? Из леса! Где выход?! – бешено забормотал Михаил Моисеич, поднимаясь с земли.
– Там… Ну здесь два пути. В ту сторону – это вот к поселку, а вон в ту…
Мицкевич, не дослушав, двинулся в безопасном направлении, подальше от глуховских дач. Возмущаться не было ни времени, ни сил, ни даже злости. Помощи – и той не хотелось просить.
После бесконечно долгого, скверного и страшного пути впереди, наконец, забрезжили прогалины.
От накатившего облегчения захотелось рыдать: кошмар рассеялся. Будущее представилось ему каким-то светлым праздником, фильмом со счастливой концовкой. Вот прямо на опушке его ждет автобусная остановка, он садится в нагретый солнцем автобус, приезжает домой, звонит сыну, Москва-Шереметьево-Майами, пальмы, небоскребы… внуки.
Когда, пройдя сотню метров по бурьяну, Михаил Моисеич вдруг отчетливо разглядел протянутую впереди самую настоящую колючую проволоку, ему вновь подурнело до тошноты. Словно неведомая сила вырвала его из реальности и перенесла на шестьдесят лет назад в белорусские леса.
– Да что ж это?! Кому надо?! Зачем?! С ума посходили, сволочи!
Ему почудилось, что единственно возможный путь – назад в лес, в Глухово к этим уродам. Рыдать теперь хотелось уже от отчаяния.
– С-суки! – шипел Мицкевич, трясясь и тараща глаза. – Фашисты! Звери!
Он помнил, как, в бешенстве сопя и дрожа, шел вдоль колючки, ограждавшей, как оказалось, совершенно пустой участок. Как потом, наконец-то, добрался до спасительного шоссе. Как тщетно пытался остановить пролетавшие мимо машины. Как совершенно вымотанный плелся по обочине в дорожной пыли, пока не набрел на одиноко стоящий в кустах автомобиль гаишников.
Лоснящиеся от пота физиономии под черными козырьками не выражали ни любопытства, ни участия.
– Вы че от нас хотите-то?
– Чего… п-помощи.
– Скинхеды просто так ни на кого не нападут. У них там свои конкретные интересы…
– Я хочу отсюда в безопасное место, понимаете! – взвизгнул Мицкевич, топнув ногой.
На следующее утро, проведя бессонную ночь в изоляторе, Михаил Моисеич предстал перед очами майора.
– Ну-ну… – буркнул тот, отпивая кофе, после того как похожий на мумию Мицкевич остатками голоса досказал свою историю. – А вы знаете, что там случилось потом?
– А-э… что?
– Парень, которого вы избили, сейчас в реанимации с черепно-мозговой травмой.
– Я?! Я избил?! Да вы… С-совесть у вас есть вообще! – заорал Мицкевич, вскочив со стула, и чуть не потерял равновесие от слабости.
– Вы, вы! Сами же рассказали.
– Да я… да они ж…
– Да-а… Хех! Вот уж и впрямь, коза волка съела! Рассказать, так и не поверит никто. Восемьдесят шесть лет!
Майор ухмыльнулся в рыжеватые усы.
– Это… б-была… самозащита! – яростно пролаял Мицкевич. – Или это тоже теперь уголовно наказуемо?
– Ну это еще неплохо бы выяснить, как там на самом деле было, – туманно промолвил майор, ковыряя спичкой под ногтем. – А про самозащиту вы лучше расскажите друзьям этого скина. И его папаше. Знаете, кто у него отец?
Мицкевич с трудом овладел собой.
– Напрасно сердитесь, мы же о вас печемся. Хоть вы и такой боевой у нас, хе-хе!
Майор оскалил побитые табаком и кофе зубы. Вдруг с грохотом поднялся и, уперев руки в стол, профессионально-свирепо уставился на Мицкевича.
– Вот что, Михал Михалыч, или как вас там… Сидите дома, дальше сельского магазина ни ногой! Это понятно? В сторону Глухово даже не смотреть! В случае чего скинхеды будут знать ваш адрес. Вашего приятеля, алкаша-шизофреника – в психушку! Вам это ясно, нет?
Мицкевич кивнул. Скорее машинально, чем осознанно.
– Вот так! И давайте без вопросов, ладно? Скажите спасибо, что все закончилось именно так.
Он рухнул в кресло и сосредоточенно засопел, прихлебывая из чашки.
Через два часа Михаил Моисеич, забыв обо всем, клевал носом на заднем сиденье залитого утренним солнцем, дребезжащего автобуса, везущего его домой.