За помощь избранным была обещана солидная плата.
– Мам, это бред какой-то! – говорил Коля, которому посчастливилось вынуть камешек с рисунком. – Я что, гастарбайтер!
– Коль, ты понимаешь, что это деньги тебе на вуз и на аспирантуру. Я в твоем возрасте вообще ездила коровники чистить забесплатно!
– А я вагоны в мороз грузил! Пни корчевал руками! – кипятился дед. – Вон, палец не гнется! Мне что ль надо было? Сказали «надо!» – я пошел!
– Ладно, хоть увидим, как люди живут! – хлопнул Колю по плечу Алешка, которому тоже выпало сомнительное счастье стать прислугой во дворце.
Коля неохотно кивнул, обвел поле тоскливым взглядом, все еще надеясь увидеть в толпе Риту. Никакой Риты, конечно, не было.
Кто-то до сих пор шарил в траве, ища завалявшиеся купюры. Бандиты в стильных черных костюмах (а-ля итальянцы) потягивали напитки. Отец Савелий беседовал с каким-то пухлым, как слива священником с раскрасневшимися шарами щек и жиденькой бородкой.
– Истинно, истинно! – басил тот. – В тяжелые времена живем. В последние времена!
В какой-то момент из народной гущи выскочил жилистый усатый мужик в спортивных штанах и нестиранной тельняшке.
– Хапнули! Мои бабки хапнули, суки! Вот как вы работаете, да?! – заорал он, потрясая кулаками и пуча глаза.
– Че за базар? Ты кто? – лениво крикнул Каленый.
– Вот оно как, значит! Добренькими притворяетесь, деньги раздаете! А потом… а потом хапаете! У честных людей!
Он стал надвигаться на болвана.
– Отошел! – прикрикнули бандиты.
Кто-то начал вынимать оружие.
– Да я вас щас, к-козлов…
– Пошел отсюда, тварь!
Не внимая угрозам, бесстрашный мужик вновь двинулся к истукану с твердым намерением разбить ему глиняную физиономию. Скорее всего он был пьян. Или пребывал в состоянии сильнейшего аффекта.
Каленый нацелил пистолет ему в грудь.
– Еще шаг, падаль!
Изо рта болвана прямо в лицо мужику вырвалась мощная струя густого сизого дыма.
Все в испуге отпрянули. Истукан щедро поливал ошарашенного противника курениями, пока у того не подкосились ноги.
Через минуту мужик, эйфорически хихикая и лепеча, валялся на траве лицом вверх и пытался схватить рукой солнце. Два сердобольных забулдыги (должно быть, его друзья) бормоча извинения, уволокли беднягу прочь.
Отец Савелий ворвался в церковь. В бешенстве затворил двери. Чуть не сшиб забытое уборщицей ведро.
– У-у, дура проклятая! Ведра свои гр-рязные оставляет!
Он заметался по церкви, корча рожи, подскакивая и трясясь как эпилептик.
Из темного угла за ним наблюдали два спокойных блестящих глаза. Кошка Ушаня была единственным зрителем разыгравшегося в божьем чертоге чудовищного действа.
– Черти, черти, черти! – визжал отец Савелий. – Ну ничего! Недолго вам осталось! Всех… всех в пекло! Даже детей! Получите сполна! И… и я получу! Я… к-козлище бородатое! У-у-у! Ла-адно… Все… все в списочках! Никуда не денетесь, не спрячетесь, не ускачете, не уползете!
Он некоторое время конвульсивно взмахивал руками, вгоняя себя в экстаз, тряс бородой, так что огоньки свечей нервно трепетали. Потом окинул безумным взглядом взиравшие на него со стен лики святых.
– Чего смотрите! Не насмотрелись? Да-а… Я себе перстенек купил! Вот! Видали! Адамант! А еще часики золотые у меня есть! И картины есть! И посуда есть! Нравится мне красивое! Всю жизнь к этому прикоснуться не мог! Но ничего, теперь наверстаем! Перед смертушкой-то… перед концом и подышать не грех!
Он ссутулился и оперся о колени, чтоб отдышаться.
– О-о… Сколько дураков к богу обращались! И ни один… ни один не понял, что если бог ответит, то… только твоими… твоими устами! Кто с Моисеем говорил? Терновник, что ли? Не-ет! Сам себе он все это сказал, сам придумал… с божьей подачи! Так что нечего мне указывать! Вот… где господь сидит!
Отец Савелий трижды стукнул себя костлявым пальцем в лоб.
– А я козел еще тот, хе-хе… Козел-провокатор!
Он рассмеялся жутким блеющим смехом.
– Да-а, все правильно! Ну кто же, как не я? Таков уж мой жребий. Погубить всех, затащить на дно и спасти нас, несчастных, через погибель нашу. Не каждому по силам… Но тут уж ты сам повелел! Сам на путь наставил!
Черная меланхолия, пришедшая на смену вспышке гнева, теперь перетекала в ласковую умиротворенность. Отец Савелий сидел на поставленном вверх дном ведре, то и дело поглядывая на вход (видимо боялся внезапных прихожан). В его зрачках плясали озорные огоньки.
– Господи! – робко позвал он.
– Да, слушаю тебя, – ответил сам себе глубоким сухим голосом.
Ушаня видела, как на мгновение у священника потухли и помутнели глаза.
– Скоро все закончится?
– Скоро.
– Таков твой план…
– Да.
– Прости мою дерзость, господи… Скажи, зачем ты выбрал своим орудием мщения такой уродливый предмет, как эта статуя? Это же еще хуже тельца. Не лучше ли было бы… Ах, господи, я не смею тебя поучать!
– Чтобы ты, Сава, излечился от своего брезгливого ханжества.
– О-о… Мне так и подумалось сначала!
– Погоди! Разве ты не видишь, что за тобой следят?
Отец Савелий содрогнулся и принялся в панике вертеть головой.
– К-кто?! Кто?!
– Да вот же, дурила, кошка!
Ушаня вышла из тени и, бросив на священника презрительный взгляд, засеменила к дверям.
Отец Савелий, кряхтя и постанывая от стыда, выпустил ее на волю.
– Чертенок ушастый! Все подслушала! Побежала докладывать…
– А теперь надень ведро себе на голову, – мрачно приказал бог. – И молись!
– Да… Ох! Э-э… М-можно, я хотя бы запру дверь? Зайдут же!
– Нет.
– О-о… Горе мне!
Отец Савелий дрожащими руками снял клобук, надел на голову ведро и, встав на колени, принялся лихорадочно шептать:
– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое, да придет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе…
Он знал, что своей неосмотрительностью заслуживает самой суровой кары.