Припадок
Софья Владимировна зашла в спальню и, опустившись в кресло, закрыла лицо руками. С мужем творилось что-то чудовищное.
«А ведь все было отлично! Света приехала… В кое-то веке хотели посидеть как люди на даче за столом всей семьей! Нельзя было этого барана Генриховича к нему пускать! Что они друг к другу липнут, старые идиоты?!»
Голос мужа громыхал на террасе как батарея гаубиц.
– А Югославию кто разрушил?! Кто?!
– Местный царек-националист, – со змеиной усмешкой парировал Борис Генрихович.
– Да он последний гвоздь был, на котором все держалось!
– Погоди! Может быть, меня память подводит? Может, натовцы мирную страну разбомбили? Нет, ты скажи! Вот жила себе такая мирная, процветающая Югославия. Никто там никого не убивал, не сжигал, не расстреливал тысячами…
– Опять ерничаешь! Опять свою шарманку завел! – в бешенстве сжимал кулаки Иван Петрович.
По залитому солнцем полу, никем не замечаемая, бегала домашняя перепелка.
– А Ирак-то при Хусейне какой мирный был! Конфетка, не страна!
– Зато теперь там рай, да?! Свободный, демократический!
– Папа, если вы не прекратите, я уеду к бабушке! – воскликнула, выйдя из себя, Света.
– Господи… Подожди! Ты… тебе вообще плевать что ль, что мы здесь обсуждаем? – Иван Петрович понизил голос и подозрительно сощурился на дочь. – Ни родина, ни честь семьи тебя не колышат, да? Вот! – он ткнул пальцем в Бориса Генриховича. – Дорогой сосед! Мне в моем доме объясняет, что все мои священные чувства – д-дерьмо собачье! А тебе наплевать! Пусть он хоть свастику нам на стену повесит!
Борис Генрихович прыснул со смеху, заплевав стол.
– Я не хочу лезть в ваши дела!
– Ах, вот оно что! Ну тогда хотя бы скажи… вот по чесноку: ты за кого? За Россию или за таких как он?
– Нет! Мне вообще тайцы нравятся! – вдруг выдохнула Света.
Лицо отца вытянулось и одеревенело.
– К-кто?
– Тайцы! Я ездила в Таиланд на каникулах. Это очень добрые и мирные люди. И очень любят свою страну в отличие от нас!
– А-а… Добрые-мирные! Они хоть одну войну выиграли, добрые-мирные? Чем измеряется их патриотизм? – он стал надвигаться на дочь, нервно и часто моргая. – Что они делали в сорок первом? Под японцами лежали? Тоже мне, пример! Да я этот Таиланд на карте найти не смогу!
– Зато Северокорейскую Республику найдешь! – фыркнул Борис Генрихович.
– Рот закрой! Я с дочерью говорю!
– Света, – прошептал Борис Генрихович, сочувственно заглянув девушке в глаза. – Езжай-ка лучше обратно в Германию. Ты же видишь, что тут происходит.
– Да ты… – Иван Петрович вскочил из-за стола, разлив бокал. – Во-он отсюда пошел!
Борис Генрихович сверкнул глазами, встал и, трясясь от ярости, зашагал к выходу.
– Иуда! Свинья! – рычал ему вслед сосед. – Все пр-родать готов!
Борис Генрихович резко остановился. Потом вдруг подскочил к Ивану и, страшно таращась на него с пожеланием лютой смерти во взгляде, зашипел:
– У тебя родина один раз сократилась? Скоро еще сократится! До размеров твоего вшивого участка! Будешь с вилами маршировать и гимн петь! Придурок! С-сам ты Иуда! Сам все продашь и сдашь, как только тебе задницу припечет!
Иван Петрович ошалело отпихнул его.
– Убью!
Он дико оглядел террасу в поисках оружия. Потом рухнул на стул и в изнеможении разрыдался.
– Суки! Предатели… Все предатели!
– Да-а, предатели! – торжествуя, осклабился Борис Генрихович и вдруг почувствовал, что у него у самого катятся из глаз слезы.
Он вытер лицо рукавом, бессильно гримасничая и шепча проклятья.
Света тоже плакала, уткнув нос в салфетку.
Из дома на террасу в слезах, шлепая босоножками, выбежала Софья Владимировна и с руганью принялась поднимать мужа:
– Пошли со мной! Вставай! Позор! Два алкоголика!
– Соня! – стонал Иван Петрович, хватаясь за грудь. – Сердце… Я… скоро умру! Я хочу, чтобы этот гад… чтоб он никогда не смел…
– Вот такой вот фарс! – хихикал, вытирая глаза Борис Генрихович. – Простите за все! Энтшульдигунг! На лицо типичный распад личности!
– Я сегодня же отсюда уеду! – всхлипывала Света.
Перепелка в панике вертелась под столом, хлопая крыльями.
Никто из них не знал, что в этот день по самым разным причинам плакал и рыдал весь поселок.