Телевидение лишь мельком коснулось темы пожара. Глуховские бары и казино жили своей обычной жизнью, туристов было хоть отбавляй. Однако прикинуться приезжим под свинцовым взором всесильного милиционера не смел никто.
Поверить в реальность коллективного наказания было пока еще трудновато. Впрочем, привыкшие за последние годы к чудесам глуховцы допускали теперь уже все, что угодно. Особенно старики.
– Могут на поселение сослать, – весело усмехался дед. – А че такого! Поживем лет пять в степи без компьютиров. И пра-ально! Как воровать и жечь, так все молодцы, а как отвечать…
Взгляд его между тем становился суровым, и Коля чувствовал, что доля шутки в его словах не так уж велика.
Мать по телефону умоляла приехать отца, который вздыхал, обвинял ее в домыслах и злился, что из-за Алины придется оплачивать разбитое стекло. Коля ему тоже звонил.
– Пап, они реально никого не выпускают!
– Кто, бандиты?
– Нет, милиция.
– Если милиция, то успокойся! Вы в ста километрах от Москвы находитесь, ты че… фильмов насмотрелся что ли? Готовься к универу! Я к вам приехать не могу – работы лом!
Мать особенно переживала за Алину, которой с каждым днем все больше доставалось от местных. Старики обзывали ее проституткой, наркоманкой и даже ведьмой. После всего, что случилось, не так уж безумно выглядела версия, что в ту ночь Алина околдовала или загипнотизировала гостей, сведя их с ума.
Один раз ее пытались побить, но получили достойный отпор и от нее, и от Олега. На калитке их дома каждые три дня появлялись оскорбительные надписи. При этом, вопреки мольбам и требованиям матери, Алина наотрез отказывалась переселяться обратно к семье.
На седьмой день в вечернем ток-шоу, наконец-то, вышло интервью с Анатолием. Все замерли у экранов, затаив дыхание.
– Ну что я могу сказать… Знатно повеселились, знатно! – снисходительно и даже иронично говорил Хозяин, всплескивая руками. – Бывает… Хотя, конечно, жалко дом. Всего шесть лет назад построен был.
– Прости, батюшка! – шептали старики, в основном те, кто в ту ночь даже не участвовал в банкете.
– Тут как раз тот случай, когда не виноват никто и виноваты все, – продолжал Анатолий. – Ну выпил наш человек, ну поддался искушению, взял какой-нибудь, прости господи, подсвечник… У меня у самого в юности таких грешков было ого-го! Первый раз сел за мелочевку.
– Но, все-таки, кто-то же поджег, Анатолий Григорьевич. Намеренно поджег!
– Да-а… Вот это меня больше всего и огорчает. Не всегда за добро платят добром!
Глаза его заволоклись глубокой философской печалью.
– И что же вы думаете на этот счет?
– А что тут думать? Пусть следствие выясняет – это его забота.
– Ну а как быть с теми, кто участвовал в грабеже? Просто простить и забыть?
– Нет, ну почему же? Пусть эти господа, чтобы жить потом со спокойной, чистой совестью, пожертвуют деньги на восстановление.
– Пожертвуют? То есть, в добровольном порядке?
– М-м… ну а пусть даже и в добровольном.
По губам Анатолия змеей проползла многозначительная усмешка. Лицо его на миг сделалось непроницаемым и жутким.
– Я ведь не феодал, чтобы кого-то принуждать.
На следующее утро глуховцев собрали в поле перед глиняным истуканом. Даже самые бесшабашные оптимисты теперь уж не ждали ничего доброго.
– Ну что, глухие овцы! – по-простецки развязно обратился к толпе в мегафон Каленый. – Заварили кашу?
Толпа ответила нестройным блеянием, оправдываясь, извиняясь, недоумевая.
– Че делать будем? Ну, ну, ну! Какие идеи? Готовы за свои бабки отгрохать новый дворец?
Народ хмуро зашумел. Всех успокаивала мысль, что платить придется не так много, если возьмут со всего населения.
– Я обращаюсь к тем, кто был в ту ночь непосредственно в доме Хозяина! К виновникам!
Коля увидел, как мать в отчаянии закрыла глаза.
– Ворье и дебоширы, выйти из строя! Живо, живо! Как сказал, хе-хе, Анатолий Григорич, на совершенно добровольной основе! Смелей!
Никто не выходил.
– Или платить придется всем! Не только за дом, но и за имущество! А какие сокровища там погибли: мебель, ковры, люстры, картины… мама родна!
Толпа зашумела еще громче, зверея и озлобляясь с каждой секундой. Кто-то пришибленно возмущался, кто-то начал тыкать пальцем в соседей. Где-то вспыхивали перебранки и даже драки.
– Заткнулись все! Черт с вами! – Каленый презрительно скривил рот. – Просто вернете все деньги, которые он вам дал, и баста! Чтоб за неделю расплатились!
Теперь народ уже гудел, как пчелиный рой. Ярость, однако, устремлялась не на Каленого, а только друг на друга.
– Что ж вы нас, из-за какой-то стервы малолетней хотите по миру пустить? – задыхаясь, прокричала пожилая женщина. – Это ведь она! Она ж, гадюка, все это…
– Так, так, так? – заинтригованно поддержал Каленый.
– Точно! – взревел лысый мужик с пивным животом. – Могу подтвердить, это гипнотизерша! Я там был! Она слово сказала, и все р-раз – как с катушек съехали!
– Ведьма она, вот кто!
Коля почувствовал, как у него зябнет шея. Он вдруг осознал, что в этой толпе любой может запросто накинуться и на него, и на мать, и на деда. Благо, самой сестры поблизости не было.
– Едрить тебя… – сумрачно шептал дед.
Мама стояла, пошатываясь, сама не своя.
– С зачинщицей тоже надо бы разобраться! – улыбнулся Каленый. – По-человечески.
Топтавшийся рядом отец Савелий, у которого на пальцах теперь сверкали аж три перстня, опасливо промолвил что-то на ухо бандиту.
– А-э… Да, да, да! Все будет по-закону! Просто объяснят милой девочке, что бить стекла нехорошо!
Он холодно рассмеялся сквозь сомкнутые губы.
– Короче, товарищи шалопаи, воры, алкоголики, думайте, чем себе помочь! Ищите виновных, выясняйте э-э как это юридическим языком… степень персональной ответственности. Если ни до чего не докумекаете, отдадите все, что имеете! И никакая Москва вам не поможет! Это если кто надумал жаловаться. За юридической консультацией можете обращаться лично ко мне, хе-хе!
Народ стал угрюмо расходиться. Толпа теперь была увлечена лишь одной идеей.
– Есть ведьмы, есть! – кудахтала старуха в панамке, когда они покидали поле. – И колдуны есть! Сколько всего про них по телевизору говорят!
– Вот сволочь, а! Какую свинью нам подложила, тварь!
– К сте-енке надо таких ставить!
Мама плакала. Коля лихорадочно пытался осознать, насколько все изменилось. Впервые в жизни он кожей ощущал бродившее в воздухе зло.