Удар! Живы! На колесах! Второй удар! Третий! Мопед, трясясь и вихляя, волочился вниз по холму, норовя перевернуться или развалиться на части. Олег чудом удерживал руль. Каждый новый миг стоил всей прожитой жизни.
Алина вдруг осознала, что самое страшное позади. Они прокатились полсотни метров по бугристому подножью холма и мягко затормозили.
Наверху, на краю склона неуверенно застыла бандитская «Бэха», едва не клюнув в пропасть передними колесами. Потом, злобно заворчав, начала сдавать назад.
– Все, оторвались! – не своим голосом воскликнул Олег и показал преследователям полруки, подкрепив жест непечатным словом.
– Давай, гони, щас стрелять начнут! – выдохнула Алина.
– Здесь не достанут! – фыркнул Олег, хотя ни малейшей уверенности в этом у него не было.
Уже на седьмом километре их остановила милиция. Робкая надежда обернулась шоком, когда Алине вдруг велели сесть в «УАЗ» и, невзирая на ее рассказ и мольбы, повезли обратно в Глухово. Олег, которому сломали мопед и пригрозили тюрьмой до конца жизни, глядел им вслед, не веря своим глазам.
– Ну вот и явилась, наша красавица! И часу не прошло! – заулыбался Каленый.
Алина тихо всхлипывала, совершенно обессилев от отчаяния. Ее опять вели к соломенному трону. На этот раз среди скошенной травы недвусмысленно белела канистра с бензином.
– Я… тебе… приказываю! – Директор, бледнея от злости, схватил Каленого за плечо. – Ты, тварь, кого слушаешь, его или меня?!
– Кирилл Сергеич! – шепотом залебезил Каленый. – Вы н-не волнуйтесь. Это все не по-настоящему. Он нам все объяснил. Это… типа как социальный эксперимент.
– Да плевать я хотел, вашу мать! Сворачивай это шапито!
Каленый жалко осклабился, разрываясь между презренной толпой и разъяренным начальством.
Толпа шумела. Приближаясь к лесу человеческих ног, кошка Ушаня все острее чувствовала накопление зла. Что-то было не так. Чудовище решило смухлевать, забросив в гущу народа свою подсадную куклу. Ушаня никогда не изучала психологию толпы, не знала, что такое «ядро», но верный нюх работал лучше всяких знаний.
Внезапно она увидела Гулей: невидимых человеческому глазу слуг Ифрита, существ на ослиных копытах, с женскими телами и отвратительными полусобачьими мордами вместо лиц. Двое низших джиннов, которых хозяин вынул из параллельного мира, чтобы натравить на нее, скалили зубы в жутких усмешках, предвкушая кровавый пир.
Ради таких гостей, Ушаня решила снова стать могучим сфинксом: а люди пусть думают, что пушистая проказница без толку резвится в траве.
Когда поединок закончился, и обе побитые твари, скуля, нырнули обратно в ад, Ушаня принялась искать генератор зла.
В какой-то миг, прорезавшись сквозь всеобщий гвалт, до ее слуха добрались необычайные крики. Кричал мужчина. Но голос был не мужской, не женский, а дьявольский. Казалось, рявкает бабуин, обученный человеческим словам.
Коренастый, лет сорока, плохо выбритый, со стеклянно-шальными глазенками. Вместо гавайки на нем была теперь футболка с советским гербом.
– Убейте ее! Убейте эту суку! Мучайте ее! Пусть горит! Пусть кожа, кожа послезает! Выколите глаза! Тва-арь! Ведьма-жидовка! Стерва пархатая! Медленно убивайте! Ме-едленно! Потихонечку, потихонечку! Чтобы все прочувствовала, гнида московская! Шлюха! Подстилка! Падаль! Посмотрите на нее! О-ё-ёй! Пла-ачет! Девочка пла-ачет! А как же не плакать, лярва, подыхать-то не хочется!
И он разразился грязным сатанинским хохотом.
Все, стоявшие рядом, словно превратились в замороженные статуи. Люди подальше принимали его шизофазию за глас толпы. Кто-то бессознательно подчинялся ей, кто-то в ужасе мотал головой и пытался выбраться из зазомбированной гущи.
Ушаня подкралась к мужику сзади и, прыгнув на спину, вцепилась когтями в загривок.
– А-а-а! На помощь! На помощь! Убивают! Враги! Нож в спину! А-а-а! Больно! Сволочи! Мама! За что?! Я же сво-ой! А-ар-ра-а!
Он заметался по толпе, валя случайных людей, размахивая руками и выкрикивая бессвязные слова. Потом кое-как прорвался сквозь людскую толщу и, не смея дотронуться до своей спины, где по-прежнему намертво вцепившись, сидела Ушаня, сломя голову, кинулся бежать в поле.
Бежал долго, как перепуганный зверь, то и дело норовя перейти на четвереньки. Потом с диким воем закружился волчком, упал на спину, чуть не придавив свою мучительницу, и, дернувшись, замер. Из широко раскрытого рта, ноздрей и глаз, как из паровозной трубы, в небо повалил чернильно-черный дым.