Теперь люди были свободны. Правда ощутили это не сразу и не все.
– Да вы что ж, уроды, совсем совесть потеряли! – кричал Колин дед, отчаянно прорываясь к Алине.
– Че ты мне пистолетиком тычешь! Давай! Всех не перестреляешь! – ревел Иван Петрович, надвигаясь на оробевшего Сашка.
С каждой секундой все больше людей разлепляли глаза, отходили от тяжелого колдовского дурмана, становясь теми, кем были раньше. Их уже было за сотню, за две сотни.
Толпа прекращала быть единым существом. Переставала быть толпой.
Карим выпустил в воздух очередь из «Вихря».
– Спокойно, овцы! – заорал Каленый.
Вопреки собственным ожиданиям, голос его прозвучал не по-сержантски, а как-то слабенько, по-школьному.
– Вы чего делать удумали?! – заголосила из толпы баба Нина. – Живого ребенка сжечь?! Фашисты!
– Вам было сказано русским языком… – Каленый вдруг почувствовал, что слова липнут на языке.
«А че было сказано-то?» – ошарашенно подумал он. – «Привести, посадить в солому, напугать всех… А дальше что? Реально сжечь?»
Он обвел толпу растерянным взглядом, чувствуя в голове слепящий свет отрезвления, и чуть не выронил мегафон.
«Сжечь девчонку! При тыще свидетелей! Да кто их проконтролирует? Кто тут все контролирует?! Мы, что ль? Мусора?»
Он повернул голову и увидел застывшее зловещей маской лицо Директора.
«Звездец… На Толяна все валить!»
– Каленый! – забормотал под ухом Жека. – Тебе Толян че сказал? Говори, ты же тут главный, епта!
Бандиты видели, что толпа начинает бродить, точно в нее кинули дрожжи. Такая масса запросто могла бы порвать их в клочья, не будь у них оружия. Впрочем, даже не опасный физически, народ наваливался на них морально всей своей тушей. Словно штормовые волны, бьющие через мол.
– Девочка! – мягко обратился Каленый к Алине. – Слезай! Щас мы тебя отпустим к маме.
Алина с лютой ненавистью сверкнула на него раскрасневшимися глазами.
У Каленого зазвенел мобильник.
– А теперь, – произнес из телефона невозмутимый голос Анатолия. – Полейте солому для верности бензином и подожгите. Надеюсь, дождя у вас нет?
– Толян! – Каленый взволнованно зашептал, прикрывая рот рукой и бегая зрачками. – Ты че… в-вообще, что ль! Ты нас засадить что ли всех хочешь?!
– Я щедро заплатил тебе. Ты обещал…
– Толян, я те все верну! Но я таким дерьмом заниматься не буду, блин! Ты че! Ты за кого нас держишь, а! Я щас все скажу Дир… Кириллу Сергеичу! Ты, блин, доиграешься, Толян! Доиграешься!
Каленый перевел дух и поднял мегафон:
– Друзья! Глуховцы! Как я и говорил э-э… в каждой шутке есть… доля шутки! Алинка усвоила урок! Да, Алин? И я думаю, что теперь нам всем пора э-эм…
Он заглох на полуслове, слушая гроздья оскорблений, щедро летящие со всех сторон.
– Нечисть! Сволота! Садюги!
Рядом возник Сашок с пистолетом наготове:
– Че терь делать-то?
– А ё… – Каленый затравленно шарил глазами по толпе, как загнанный в угол волк. – Это… сучку эту отдай родителям. Может, угомонятся!
Сашок спешно выполнил поручение. Алина была спасена.
– Пальни-ка еще раз поверх голов! – велел Каленый Кариму.
– Сам пальни! – Карим злобно сунул ему автомат, как дохлого кота. – Давай сам, если такой крутой!
Толпа уже редела. Борис Генрихович кричал что-то о необходимости вернуть мерзавцам их деньги. Старухи, оказавшись вдруг храбрее всех, подходили прямо к браткам, стыдили их, плевали в болвана, невзирая на истеричные вопли отца Савелия.
Человек с аккуратными усами и военной выправкой высыпал под ноги Каленому содержимое своего бумажника и бросил туда же сотовый телефон.
– Я выплачу вам все до последней копейки! – холодно пообещал Аркадий Романович. – В Афгане я бы с вами и говорить не стал!
Коля, Алина, дед и мама, еще не отошедшая от шока, возвращались домой с твердым намерением сейчас же бежать из Глухово. Почти все вокруг разделяли их порыв.
Народ ушел. С неба закрапал дождь. Одно за другим на пыльном теле истукана замелькали темные пятна. Где-то полыхнула молния. Налетел ветер.
На лугу остались только братки, Директор, отец Савелий и проклятый всеми глиняный болван.
– Конец… – пролепетал вдруг отец Савелий. – Это конец! Апокалипсис!
Он заметался среди застывших в хмуром отупении бандитов, трясясь и заглядывая в глаза каждому.
– Да что ж вы! Грядет погибель! Гнев божий, Страшный суд! О-о… Мы свидетели конца времен!
– Пош-шел ты! – зарычал на него Каленый.
– Юноша! М-мы должны… Господь возложил на нас…
– Апокалипсис хочешь! Ща те будет Апокалипсис!
Он с размаху врезал батюшке в челюсть, так что тот кубарем покатился на траву.
– Ну че? Полегчало? Или ещё дать? – входя в раж, ярился Каленый. – Говори, козлина, не стесняйся!
Отец Савелий поднялся на ноги, машинально вытер кровь с разбитой губы, поправил на голове клобук. Физическая боль и оскорбления, казалось, просто не доходили до него.
– Четыре всадника… И он один из них!
– Да катись уже! – рявкнул Сашок.
Страшно тараща глаза, пригибаясь к земле и кладя мелкие кресты, отец Савелий попятился, как рак. Потом развернулся и побежал к церкви, оставив на сырой траве забытую икону.
У Каленого снова проснулся мобильник.
– Не справились… – то ли спросил, то ли равнодушно констатировал Анатолий.
– Толян! Ты б… М-может, у тебя того… крыша съехала? – прошипел Каленый, хрустнув от злости зубами. – Ты ж, гад, больной на всю голову!
Директор вырвал у него телефон.
– Теперь будешь разговаривать только со мной!
Анатолий заговорил что-то в ухо шефу, отчего длинное серое лицо Кирилла Сергеевича вытянулось и посерело ещё больше. Зрачки вспыхнули, пальцы до побеления костяшек сжали сотовый. Директор погружался в то состояние, при котором кто-то в его окружении обычно переставал жить.
– Толя… Толенька, – произнес он своим самым страшным, сладким, как медовая патока голосом. – Знаешь… я кое-что вспомнил. У тебя же мама до сих пор жива. В Зеленограде, да?
Он перевел дух, смакуя и наслаждаясь внезапной выдумкой.
– Слушай, Толя! Я тебе ее буду по кусочкам присылать! Каждый день! Ты только адресок скажи. Сегодня пальчик. Завтра глазик. Как тебе такое?
– Братаны! Кирилл Сергеич! – испуганно подал голос Жека.
Директор не сразу обратил на него внимание, увлеченный сердечным разговором.
– Каленый!
– Че?
Жека с недоумевающим ужасом разглядывал лицо истукана.
– Рожа другая!
Небесная вспышка озарила широко разверзнутую, страшно оскаленную частоколом зубов пасть, в которую неведомым образом превратилась узенькая щель рта.
– Чего-о!
Каленый отпрянул. Ошалелыми глазами уставился на Жеку.
– Ты…
– Н-не… – обронил Жека, дрожа как осиновый лист.
– Ты…
– Народ! Он живо-ой!!! – заорал Жека лошадиным голосом.
Поток пламени, вырвавшись из глиняной пасти, как из огнемета, накрыл его целиком.
Директор видел, как то, что миг назад было Жекой, бродит по полю, путаясь в огненном покрывале. То, что было Каленым, теперь, вереща, каталось по земле. Рядом отплясывал Карим с гребнем огня во всю спину. Сашок, стоявший дальше всех, десять секунд остолбенело таращил глаза, потом, захныкав от ужаса, припустил как заяц, не разбирая дороги.
Бандиты прятались за машинами. Болван выдал новую струю, на этот раз вихляя огненным языком на десятки метров вокруг.
Присевшему от страха Директору почудилось, будто глиняная голова медленно начинает поворачиваться в его сторону.
Бандиты уже смекнули, что их вот-вот испепелят, и бросились прочь от машин, ныряя в улочки и карабкаясь через заборы. Директор поймал за шкирку своего убегавшего водителя, хватил его по лицу.
– За руль, падла! Вези!
Они заскочили в «Мерседес». Взвизгнули колеса. На скорости двести километров автомобиль вылетел из поселка.
Когда они добрались до шоссе, Директор дрожащими пальцами вытащил из кармана флакон с кокаином. Просыпал себе на брюки. Выматерился.
– Скорость сбавь!
Водитель не реагировал.
– Разобьемся! Скорость сбавь!
Он повернул голову и увидел за рулем задубевший труп с восковым лицом.
Мертвец подмигнул ему потухшим глазом, вжимая педаль и выезжая на встречную полосу.
«Это сон!» – подумал Директор.
Последнее, что он видел, была чудовищная морда летящего навстречу «Камаза».