Птицын прислонился спиной к раковине в углу. Наконец, Александр Васильевич вышел, указал Птицыну на кушетку, сухо сказал:
- Ложитесь сюда. Снимайте рубашку, майку... Тренировочные можете оставить... Только закатайте их до колена...
Он мыл руки и давал указания студентам:
- Двое будут мерить ему давление с двух рук, не переставая... без пауз! Двое других - на ногах. Возьмите тонометры у Лазаря Исаакыча... А вы, Петр, со мной... Будете следить за кардиограммой...
Птицын улегся на кушетку. Хорошенькая брюнетка смазала ему грудь каким-то вязким составом, студенты под ее руководством нацепили присоски с проводами, тянувшимися к кардиографу. Потом, раздвинув руки Птицына крестом, надели манжеты тонометров. Долго возились с лодыжками: такой способ измерения давления, очевидно, был для них в новинку. Птицын беспокоился, не пахнут ли пСтом его носки?
Пока Александр Васильевич ходил за чем-то в подсобку, один из студентов заглянул в медицинскую карту, лежавшую на столе, - личное дело Птицына.
- Он лежит от военкомата... 23 года... Гипертензия... - сообщил он другим студентам. (Птицын не уловил в его словах ни малейшего недоброжелательства, тем более желания уличить.)
Александр Васильевич включил кардиограф. Тот надсадно заворчал. Птицын напряг мышцы пресса, выбрал на потолке точку - трещину, разделившую пополам длинную люминесцентную лампу, которая относительно лежавшего Птицына образовала крест, и пустил поток энергии от пресса в правый висок. Скошенные глаза Птицына мысленно продлевали путь энергетического потока от затылка наружу, с силой вбивая его в эту узкую трещину поперек колпака из белой пластмассы.
Птицын слышал урчание электрокардиографа. Сердце его билось в горле, ударяя по кадыку, стучало в затылке, на локтях и лодыжках. Всё тело вибрировало, словно барабан. В правом ухе зазвенело. Потом перестало. И снова Птицын вслушивался в ворчание кардиографа, то расслабляя мышцы пресса и ног, то опять их напрягая. Он чувствовал, что движется по какой-то острой невидимой черте: шаг в сторону - и всё кончится. Нельзя было пережать, потому что тогда бы он окончательно потерял контроль над своим телом и упал бы в обморок. Нельзя было расслабиться, потому что давление студенты мерили с четырех точек. А на груди и под сердцем, точно копье, торчали присоски кардиографа под неусыпным контролем Александра Васильевича.
Студенты накачивали груши, сжимали манжеты на руках и ногах Птицына, помимо внутреннего давления, усиливая давление еще и снаружи. Птицын сосредоточился только на брюшном прессе и трещине поперек люминисцетной лампы. Краем уха он слышал цифры давления, которые студенты сообщали Александру Васильевичу, спуская воздух в грушах и опорожняя их до следующего сжатия: "200 на 150, 190 на 145, 180 на 150, 210 на 145". Давление держалось примерно на тех же цифрах. Но чего это стоило Птицыну! Кто бы знал.
Длинный и хрупкий студент, который поначалу помогал Александру Васильевичу возле кардиографа, взял стул и сел справа от кушетки. Пока другой студент измерял давление, он кончиками пальцев ласково гладил запястье Птицына, как бы утешая, и смотрел на него с состраданием. Птицыну это мешало. Лучше бы все отвернулись от него, так чтобы злоба и отчаяние дошли до края и захлестнули все тело в этом бешеном сердцебиении! И все-таки в нежных пальцах этого студента было что-то женское, любовное, искреннее, неуместное в этих обстоятельствах и потому трогательное. Птицын отвлекался, сбивался с ритма, видел себя как будто сверху, распластанным на кушетке, опутанным по рукам и ногам. Больше всего на свете он боялся начать себя жалеть. Это было бы гибелью для всего дела.
Александр Васильевич стоя читал ленту кардиограммы, держа ее в руках, как читают телеграфную ленту в старых фильмах о революции. Он качал головой и удивлялся.
Из смежной комнаты показался костистый нос лысого пожилого врача.
- Лазарь Исаакыч, может быть такое давление... 200 и выше... верхнее?.. - обратился к нему Александр Васильевич как менее опытный специалист к более опытному.
- А нижнее у него какое?
- Сто пятьдесят...
- Может. От нижнего идет волна... Потом спад... И снова - волна... От 150-ти и надо танцевать... Его сбивать... Тогда и верхнее упадет...
Птицын перестал слышать урчание кардиографа. Александр Васильевич подошел к Птицыну и поднес ему прозрачный пластмассовый стаканчик и таблетку.
- Выпейте!
Птицын привстал с кушетки, как робот. Выпил, что дали.
Молоденькая брюнетка, лаборантка или врач с веселыми глазами, теперь погрустнела. Она стояла у раковины и сочувственно смотрела на Птицына. Верно, вид у него был близкий к покойнику. Он чувствовал, как холодеют пятки и кончики пальцев.
- Это анаприлин! - обернувшись к симпатичной лаборантке, пояснил Александр Васильевич.
Передышка для Птицына длилась не больше десяти минут, и всё началось по новой, вплоть до успокаивающего поглаживания студента с жалостливыми глазами.
- Давление держится на тех же цифрах... Нижнее - 150...- констатировал студент у левой лодыжки, как констатируют смерть.
Александр Васильевич развел руками:
- Придется попробовать абзидан... Немецкое средство! - сказал он с величайшим пиететом, как будто речь шла о панацее, опробованной самим Парацельсом.
Он торжественно вручил Птицыну еще одну таблетку.
- Подойдите к нам через час... - сказал он виновато, точно стыдился за свою медицинскую ошибку: действительно тяжело больного человека он принял за симулянта и обманщика, задумавшего закосить от армии.
Птицын еле-еле дотащился до четвертого этажа, рухнул на кровать и заснул мертвецки. Проснулся толчком. С ужасом взглянул на часы: проспал! Нет, прошло только 40 минут. Вовремя. Птицын вытер слюну с уголков губ. Что ему снилось? Чёрная дыра. Полный провал в памяти.
В кабинете Александра Васильевича Птицын решил не делать ничего: он очень устал и в конце концов можно было всю вину спихнуть на таблетки. На этот раз студентов уже не было. Александр Васильевич сам померил ему давление только с одной руки, не стал даже подключать кардиограф.
- 120 на 90! - воскликнул Александр Васильевич с неподдельной радостью. - Действует абзидан! Вот что значит немецкое лекарство!.. Сначала снимает тахикардию... Потом и давление падает...
- Абзидан так и должен действовать! - не менее радостно поддержала его симпатичная лаборантка с веселыми карими глазами.
Птицын внутренне посмеялся над их наивным медицинским энтузиазмом. Коль скоро медицина - их Бог, Птицын предоставил бесспорные доказательства всемогущества этого Бога: абзидан действует безотказно!
Из кабинета Птицын уходил в сопровождении Александра Васильевича. В лифте тот сказал Птицыну, прежде чем выйти на третьем этаже, перед этажом Птицына:
- Видите, это лекарство - абзидан - мы вам все-таки подобрали! Мне тоже только абзидан помогает...
- У вас тоже давление? - поддержал разговор Птицын.
- Да-а... Но сейчас оно стабилизировалось...
Теперь Александр Васильевич видел в Птицыне не преступника, а пациента, на которого столь благотворно подействовало подобранное им лекарство. Он пребывал в хорошем настроении, поскольку воображал себя спасителем Гиппократом.
3.
Птицын собрался ехать на Тверской бульвар. Каждый раз после процедур он бежал из больницы, потому что физически не мог там находиться. Его всё раздражало: унылые лица больных, сестры и врачи в белых халатах, запах хлорки в сортире, выбегающие из углов рыжие тараканы, желто-серый линолеум с разводами в виде подковок. Бесконечно курсируя по длинным коридорам больницы, Птицын наизусть выучил однообразный незамысловатый узор этого больничного линолеума.