Валерио подошел к пасынку и, протянув ему руку, сказал:
— Здравствуй, Филипп.
Уловив теплую нотку в голосе Валерио Эмполи и его благожелательный взгляд, Нобле приободрился. Но Филипп ничего не заметил. Уже долгие годы он просто «не видел» своего отчима.
— Здравствуйте, мсье, — ответил он.
Филипп привык обращаться к отчиму с официальным «мсье», и вовсе не потому, что ревновал к нему мать. Это обращение должно было лечь лишним камнем в ту стену, которую он воздвиг между собой и своим окружением. Нобле не мог разобраться в таких тонкостях: решив, что молодой Летурно отдалился от своих родных не по доброй воле, он снова упал духом.
Филипп представил Нобле хозяину:
— Бессменный начальник личного стола фабрики Клюзо.
В эту самую минуту дворецкий подал завтрак. Нобле пригласили откушать, и он присел к столу. Эмполи, не прерывая своей прогулки по столовой, брал на ходу то сухарик, то яблоко. Филипп уселся на угол стола и начал:
— Мы с Нобле хотим сделать вам одно очень важное сообщение по поводу фабрики.
Нобле меньше всего предвидел такой оборот событий. О делах он привык говорить в конторе или на худой конец, как с предшественником Нортмера, в ресторане за столиком.
— Сначала Нобле изложит вам факты, — продолжал Филипп.
Эмполи повернулся к Нобле.
— Слушаю вас…
Нобле растерялся, забыл о том, что условился с женой взвалить все на Филиппа, пробормотал несколько слов о значении предполагаемой реорганизации и тут же, отступив на заранее подготовленные позиции, выдвинул в качестве извинения за свою смелость следующий довод: реорганизация создает для дирекции трудности в отношении профсоюза «Форс увриер» и для профсоюза «Форс увриер» в отношении рабочих.
— Ты тоже так сильно интересуешься «Форс увриер»? — спросил Эмполи своего пасынка.
— Ничуть не интересуюсь, — ответил Филипп. — Совсем не в этом дело…
— Так я и думал, — сказал Эмполи.
И он тотчас же засыпал Нобле вопросами: принялся расспрашивать об условиях работы в Клюзо, о заработной плате в соответствии с возрастом и полом, о сроках службы станков, о теперешних темпах работы, о ценах на продукты, на квартиры и прочее. Нобле только дивился, что великий владыка АПТО, как выражался Филипп, может интересоваться такими вопросами или быть в курсе их, но особенно его поражало, что хозяин задает вопрос за вопросом. Нобле не знал и не мог знать, что Эмполи отчасти был обязан своим успехом и в больших и малых делах тому, что умел расспрашивать, и, когда собеседник считал, что наконец-то припер его к стене, что теперь настал черед отвечать Эмполи, Эмполи отвечал градом новых вопросов. Впрочем, он действительно не знал большинства вещей, о которых осведомлялся у Нобле, и был восхищен точностью ответов старика. Эмполи всегда интересовался теми проблемами, с которыми в силу обстоятельств ему приходилось сталкиваться.
Вопросы следовали один за другим с такой быстротой, так естественно, просто, логично и так очевидно не таили в себе никакой ловушки, что Нобле отвечал не задумываясь. Как ни был искушен Филипп, прекрасно знавший за своим отчимом эту черту, которую он называл про себя «однобокой диалектикой», и тот по обыкновению попался на удочку: время от времени он бурно вмешивался в разговор, желая подчеркнуть ту или иную мысль, когда ответы Нобле казались ему недостаточно исчерпывающими. Через четверть часа Эмполи уже точно знал, какой ему линии держаться: Филипп сообщил ему даже об «исключительном достоинстве» молодой делегатки рабочих и о почтовом инспекторе, «главе местных коммунистов, совестливом, как Гамлет».
При этих словах в столовую вошла мать Филиппа.
— А я думала, ты в Клюзо, — обратилась она к сыну.
— Ваш сын приехал по делам фабрики, — пояснил Эмполи.
Эмили подняла на мужа глаза, и взгляд ее ясно говорил: «Не верю ни слову».
— Очень рада, что ты интересуешься своей работой, — снова обратилась она к сыну. И тут же, повернувшись к почтительно поднявшемуся Нобле, добавила: — Кажется, мы знакомы…
— Имел честь неоднократно встречать вас еще в вашу бытность мадемуазель Прива-Любас, потом в бытность супругой господина Летурно…