— Ах, как я бываю проницательна, особенно до первого глотка виски! произнесла Натали потягиваясь. — Держу пари, что сейчас милая мамочка звонит Бернарде.
Она легко поднялась с кресла.
— Ну, иду укладываться, — сказала она. — Прощайте.
Она быстро прошла через столовую и захлопнула за собой дверь. Но начавшийся приступ кашля задержал ее в коридоре.
Оба мужчины в молчании слушали ее сухой кашель, а Натали все кашляла. Повернувшись к Валерио, Филипп вдруг заметил, что его отчим напряженно, чуть не со слезами на глазах прислушивается к доносящемуся из коридора кашлю. Филипп был потрясен и подумал, что он столько лет прожил возле Валерио Эмполи, а, по сути дела, совсем его не знает. Кашель Натали и ему тоже разрывал сердце.
— Почему вы не запретите Натали пить? — вдруг спросил он отчима.
— А что мы можем предложить ей взамен? — ответил вопросом Эмполи.
— Ну знаете! — сурово ответил Филипп. — Теперь уж вы говорите, как ребенок.
— В нашем мире все — только дети, — сказал Эмполи. — Но Натали славная девчушка, вся разница лишь в этом.
Они снова замолчали. Натали уже ушла из коридора. Теперь она, должно быть, в своей комнате деятельно готовилась к отъезду: все звонки ко всем слугам звонили одновременно. То, что Натали назвали при нем «славной девчушкой», вдруг открыло Филиппу глаза.
— Что тебя связывает с этой работницей из Клюзо? — внезапно спросил Эмполи.
— Ничего, — быстро ответил Филипп. — Этот роман существует только в воображении Натали.
— Значит, она не твоя любовница?
— Конечно, нет, — ответил Филипп.
— Так я и думал… Кто же тогда побудил тебя так яростно выступать против реорганизации фабрики?
— В Клюзо есть известное количество честных мужчин и женщин, — твердо ответил Филипп. — Эти люди совершенно не похожи на нас, — упрямо продолжал он. — И я пытаюсь заслужить их уважение.
— Ты имеешь в виду коммунистов? — спросил Эмполи.
— Да, — ответил Филипп.
— И ты тоже, — сказал Эмполи. — Мы теперь судим о событиях в зависимости от них, от коммунистов… даже когда по нашему приказу их убивают или сажают в тюрьмы. Ты газеты читаешь?
— Нет, не читаю.
— Ты бы понял тогда, что мы пользуемся их словарем, даже когда затеваем против них крестовый поход. Они уже выиграли битву.
Валерио произнес эти слова самым безразличным тоном, как будто бы он откуда-то издалека наблюдал и описывал забавное зрелище, никакого отношения к нему, Эмполи, не имеющее. И это обстоятельство тоже открыло Филиппу глаза на многое.
— Что вас привязывает к моей матери? — вдруг без всякого перехода спросил он.
— Здоровье, я имею в виду душевное, — не задумываясь ответил Эмполи.
Очевидно, он не раз задавал себе этот вопрос, потому что тут же заговорил:
— У нее нет ни сердца, ни души. Обыкновенная французская мещаночка, которая упорно, изо всех сил «создает себе положение» и не замечает ничего и никого, кроме поставленной перед собой ближайшей цели. Она совершенно не понимает того, что происходит в мире, ничем не интересуется. Она постепенно и обдуманно подымается по ступенькам общественной лестницы — я пользуюсь ее собственным выражением — и не видит, что ступеньки-то уже давно сгнили.
— Ее отец был банкир, — напомнил Филипп.
— Подумаешь, ардешский Крез! — усмехнулся Эмполи.
— А при жизни моего отца она была вашей любовницей? — в упор спросил Филипп.
Но Валерио, не ответив на этот вопрос, продолжал начатую мысль:
— А ты заметил, что, когда твоя мать входит в гостиную, за ней всегда начинают ухаживать самые богатые из присутствующих мужчин?
— Я не посещаю гостиных, — отрезал Филипп.
— Мужчин, которые все могут купить, привлекают холодные женщины, продолжал Эмполи. — Холодность, когда она достигает такой высокой степени, что исключает всякую мысль о притворстве, — единственный вид гордыни, которая не склоняется ни перед чем. А ведь мужчины постоянно ищут женщину, о которой они могли бы сказать: «Вот мое первое и последнее поражение».
— Оказывается, Натали гораздо больше похожа на вас, чем я думал, произнес Филипп.