С минуту все молчали из уважения к памяти покойницы. Потом Жан сел на краешек деревянной скамьи и взял к себе на колени сына Пьеретты.
— Ну как, парень, значит, решено? Ты у нас будешь гонщиком на мотоцикле?
Пьеретта сразу разгадала замысел дяди и тетки. В Гранж-о-Ване все девушки мечтали выйти за железнодорожника — жалованье хоть и небольшое, но получают его каждый месяц неукоснительно, и, стало быть, в доме появятся наличные деньги, а их-то как раз и не хватало в мелких крестьянских хозяйствах.
Жан играл с маленьким Роже. «Он уже ведет себя как папаша», — подумала Пьеретта, и глаза ее засверкали от гнева. Красавчик любовался блеском ее глаз, ярким румянцем, заигравшим на ее щеках, но не мог понять, какие чувства волнуют всех этих людей и почему они как будто сердятся друг на друга; ему думалось, что он в какой-то мере виновник их недовольства, и у него было тяжело на душе. Обед прошел в угрюмом молчании, только Миньо да старик Амабль поддерживали разговор за столом.
После обеда дядя с племянницей пошли прогуляться в поле.
— Тебе шибко полюбился этот парень? — спросил вдруг старик Амабль.
— Какой парень?
— Да твой дружок!
Пьеретта поглядела ему прямо в глаза.
— Он вовсе мне не дружок.
— Нехорошо для молодой женщины долго жить одной.
— Мне это уже говорили, — сердито заметила Пьеретта.
Ей вспомнились слова Кювро, сказанные им после собрания. Но тогда Пьеретту растрогала забота старика, а поучения дяди ее раздражали. «Ему-то какое дело? Что он вмешивается?» В тех редких случаях, когда дядя пытался оказать на нее давление, она весьма бурно давала отпор. Когда-то Эме Амабль уговорил своего младшего брата, отца Пьеретты, бросить горы и поступить на фабрику в Клюзо, а сам поспешил выкупить по дешевке у брата его надел, который тот уже не мог обрабатывать. «Так чего же он теперь вмешивается?» — думала Пьеретта. Впрочем, она, не отдавая себе в этом ясного отчета, считала, что фабричная работница лучше разбирается в новых условиях жизни, чем старик крестьянин, что умом она зрелее его и сама найдет разумное решение любого вопроса.
— Говорили тебе? — продолжал старик. — А как же не говорить-то? Вон ты какая у нас стала. Красивая да нарядная, прямо хоть под венец. Все знают, что у тебя золотые руки. Поди, немало вокруг тебя женихов вьется, хотят тебя в дом хозяйкой взять.
— Я и без них в своем доме хозяйка, — сухо ответила Пьеретта.
Довольно долго они шли молча. И молчание это становилось тягостным. Дорога тянулась мимо той луговины, которая за тридцать лет постепенно стада собственностью Амабля — он собирал эту землю полоску за полоской: что обменял, что получил по наследству, что прикупил. Как долго он присматривал эти клочки земли, как упорно торговался! Лет пятьдесят назад, когда в деревне еще было больше ста дворов, в этой лощине сеяли коноплю, и до сих пор ее по-прежнему называли Конопляниками. Историю этих Конопляников Пьеретта сто раз слышала от дяди.
— Конопляники-то какие зеленые! — сказала она. — Даже в засуху трава не выгорела.
— Да уж таких лугов во всей округе не сыщешь… А сена мне все равно нынче не хватит. Кроме Конопляников, только в Молларе еще можно будет клевера скосить. Да и то… Прошлой осенью я там не успел пройтись косой, а нынче по весне некогда было выжечь солому. А на Гнилушках люцерна совсем никудышная, потому что там земля удобрения просит, а мы ее не удобряем.
Вдруг он остановился:
— Послушай, бросила бы ты фабрику. Ну что ты потеряешь?
— Работу потеряю, — ответила Пьеретта.
— Да ведь у вас не то что на железной дороге, пенсию все равно не выслужишь.
Пьеретта вспомнила о Кювро.
— Нет, почему же! АПТО платит старым рабочим пенсию — тысяча триста пятьдесят франков в месяц.
— Да разве это деньги?
— Конечно, не деньги, — согласилась Пьеретта.
— Нам одним со старухой уже не под силу с хозяйством управляться, продолжал Амабль.
Пьеретта понимала, что дядя хитрит. Уже лет десять, как он распахивал только небольшой участок для собственных нужд. Вся остальная земля отводилась под пастбище и сенокосы. Для мелких покупок, которые делались в базарные дни, по пятницам, он добывал деньги продажей телят и молока.
— Состарились мы! — продолжал он.
— Вот уж неправда. Оба вы еще молодцы!
Но Амабль отрезал напрямик:
— Работы в хозяйстве хватит и на два семейства. Землю и двор я отпишу твоему сыну.
— Вы хотите, чтобы я опять сошлась с Люсьеном? (Так звали ее мужа.)
— Нет, — сказал старик, — Люсьен — лодырь. Но ты ведь можешь второй раз выйти замуж.