(Пока еще ствол автоматического пистолета «Стен-ган» № 540416 упакован в промасленные тряпки. И обойма с патронами английской марки «Кинох» еще не вложена в него. По первоначальному плану стрелок должен был засесть под прикрытием дерева на опушке Краловского заповедника, возвышающейся над линией буштеградской дороги. Нападение на пассажира особого поезда должно было начаться со взрыва бомбы, брошенной человеком в железнодорожном мундире. Это должно было послужить машинисту сигналом для остановки поезда, чтобы стрелок в вагоне, в случае необходимости, мог довершить то, что начала бомба. Но весь чешский персонал особого поезда имперского протектора был по соображениям безопасности заменен немецким. Итак, все три части скорострельного оружия лежат пока не собранные на дне футляра от скрипки на квартире Сватоша на Мустку.)
«Что ж, за целых три недели нечего передать — как это может быть?» — думает человек.
Через приоткрытое окно в комнату доносятся звуки радио, включенного в какой-то квартире. Громыхающий нацистский марш, каким обычно сопровождается в это время передача сообщений ставки верховного главнокомандующего имперских вооруженных сил.
«Нет, этого не может быть, — отвечает на собственный вопрос погруженный в размышления странный отшельник. — Депеша была отправлена 4 мая. На то, чтобы ее передали дальше, могло уйти самое большее два дня. Вероятно, ответ уже получен. Видимо, у Бартоша нет под рукой надежного связного. Что ж, придется самому ехать в Пардубице...»
В ящике стола лежит коробка сигарет, которую хозяйка квартиры приготовила для своего гостя — она ведь не знала, что он не курит. И все же сейчас он неловким движением начинающего курильщика зажигает сигарету.
Но что с тобой происходит, надпоручик?
Ты позволяешь себе рассуждать по поводу приказа, который солдат должен выполнять беспрекословно и немедленно?
А быть может, ты думаешь о его последствиях?
Но ведь тебя не этому учили. Надпоручик Опалка, разумеется, все предписания знает назубок. Командир, подчиненный. Приказ. Слушаюсь. В академии в Границах ты не относился к числу тех, кто любил «веселую офицерскую жизнь». Ты серьезно, по-настоящему относился к своей будущей профессии. Служение родине стало твоей целью.
Целью жизни поручика Адольфа Опалки — горный пехотный полк № 2, Ружомберк; безыменного сержанта № 85525 1-го полка иностранного легиона — Сиди-бель-Аббес, Алжир; лейтенанта чехословацкого пехотного полка — Адж, Франция; надпоручика, прозванного Опа, — первая чехословацкая бригада, Кинетон, Англия; Адольфа Краля, командира группы парашютистов «Аут дистанс» — Прага, протекторат Чехия и Моравия.
Приказ! Слушаюсь! Об остальном ты не беспокоился. Но теперь разве можно не беспокоиться?
Опалка верит в победу.
И Черчилль провозглашал «Victory!», «Победа!», когда посетил чехословацкую бригаду и приветственно помахивал при этом сигарой, зажатой меж пальцами, образовывавшими букву «V».
И лондонское радио, которое Опалка слушает в конспиративной квартире на Дейвицах, передает удары литавров: та-та-та-бум... словно три точки тире условного позывного сигнала «Либуше». На языке азбуки Морзе это означает букву «V», «Victory», победу союзников, а значит и Чехословакии, над Гитлером.
О победе говорят все. Но она не приходит без сражений. И на Западе привлекает к себе симпатии та страна, которая сражается.
Та союзная страна, о которой нельзя было говорить в академии.
Та союзная армия, относительно которой в Лондоне хранили ледяное молчание. Конечно, постольку, поскольку речь шла о том, чтобы о ней не говорили солдаты.
Однако эмигрантское верховное командование говорит все же о Советском Союзе и его армии, хотя и языком шифрованных донесений:
«...В духе полученных указаний я не предпринимал никаких шагов в отношении родины, не называл имен людей, с которыми могла бы связаться советская разведка. Месяц назад я задержал группу добровольцев, которые хотели, чтобы их на самолете перебросили на родину...» — докладывает 25 августа 1941 г. Бенешу в Лондон через Моравца глава чехословацкой военной миссии в Москве Пика. А дело было в том, что советское командование просило разрешения послать около десяти партизан-парашютистов из Советского Союза в Чехословакию. А позднее Пика вновь связывается из Москвы с Бенешем при помощи тайного кода:
«Я задерживаю это дело уже четыре месяца. И еще задержу, пожалуй, на месяц, прежде чем отвергну окончательно под предлогом трудностей зимнего времени...»