— А мне как-то пришлось разговаривать с одним спецом по взрывчатке. Мужик подвыпил на вечеринке и принялся всем рассказывать, что мы отстали от американцев лет на десять, что боеголовки не обслуживаются должным образом из-за нехватки средств и многие могут даже не сработать в нужный момент. Я отчитал его по первое число — за «пораженческое настроение», «распространение лжи» и все такое. Он стоял передо мной, сжавшись от ужаса. Думал, что я отправлю его в лагерь. Я два раза был у него в гостях. Наши жены считались подругами. Заводить дело означало бы брать на себя кучу хлопот: писать рапорты в Москву, проводить расследование, снимать показания со свидетелей. Когда я сказал ему идти домой и впредь держать язык за зубами, с этим придурком случился обморок. Фамилию его называть не стану, но в Арзамасе-16 он был одним из лучших специалистов, и заменить его было бы трудно. Из кабинета беднягу выносили на руках. Такова власть мундира.
Яшкин притормозил, подождал, дал немного газу.
— А ты встречался с ним потом, потом демобилизации, уже без мундира?
— Три года назад проходил мимо музея. Я, конечно, был уже не тот — постарел, да и одет был как бродяга, — но он меня узнал. Лицо у человека меняется не так сильно, как тело. Так вот он прошел мимо, глядя сквозь меня. Считал себя элитой, а меня жалким функционером.
— Я тоже встретился с тем сержантом. Он играл в парке с детьми и сразу меня узнал, хоть на мне и было потрепанное пальто.
— А почему ты думаешь, что он тебя узнал?
— Потому, что он подошел и плюнул мне под ноги.
Неожиданно для себя самого Яшкин врезал кулаком по дверце, да так, что рука занемела, но боли не почувствовал.
— Мы ничем им не обязаны, — зло сказал он. — Ничем.
Моленков хмуро кивнул и провел ладонью по мундиру.
Так они и стояли в очереди, метр за метром продвигаясь вперед, к таможенному посту. И один, и другой молчали, думая только о том, что ожидало их впереди, и ни о чем больше.
Она была из тех, кого редко помнят. А если помнят, то быстро забывают. Способности ее так и остались непризнанными и, следовательно, невостребованными, благодаря чему, возможно, в характере преобладало упорство, доходящее порой до упрямства.
Последние два дня и две ночи офицер по связи Элисон постоянно думала об одном и том же. Операция «Стог», Джонни Кэррик и постоянное, гнетущее чувство ответственности не давали сосредоточиться ни на чем другом. Она могла бы взять чистый лист бумаги, провести сверху донизу вертикальную линию, написать слева «Опасность действительно велика?.. И как бы вы, мистер Лоусон, оценили ее по десятибалльной шкале?», а потом справа — «По десятибалльной шкале? От одиннадцати до тринадцати».
Если сухопарый грубиян Кристофер Лоусон прав, если над страной действительно нависла смертельная опасность, то тогда она поступила верно — и с моральной, и с профессиональной точки зрения, — назвав имя Джонни Кэррика, работающего под прикрытием агента 10-го отдела. С такого рода проблемой Элисон столкнулась впервые, но обращаться к своему непосредственному начальнику с надеждой, что он снимет бремя с ее плеч, оставив в то же время в состоянии полной неосведомленности, не намеревалась. Решение пришло около четырех часов ночи, как нельзя вовремя.
Возможности ее рабочего компьютера были огромны. С его помощью Элисон могла получать доступ к банковским счетам, операциям с кредитными карточками, получать информацию по водительским удостоверениям, телефонным разговорам, пенсионным схемам, спискам избирателей, брачным свидетельствам и свидетельствам о рождении. Она могла вскрыть чужую жизнь, развернуть ее и исследовать.
Она могла — потом — даже найти оправдание такого рода вторжению, но сейчас это заботило ее меньше всего. Информация развернулась перед ней на экране. Он сам, жена, сын, адрес…
Элисон почувствовала, что может сбросить с себя хотя быть часть тяжкого бремени.
Она ехала без остановок. Большая машина с мощным двигателем глотала километры, лежащие между восточными окраинами Берлина и эстакадой у въезда в Варшаву.
Длинный перегон был для Кэти Дженнингс чем-то вроде очередного испытания. Ей шел сорок второй год, и росла она в неприметной вустерской деревушке неподалеку от Малвернских холмов. Ее отец был инженером, мать преподавала в младших классах. После выхода на пенсию родители поделили свою жизнь на две части: в одной половине они приводили в порядок интерьер «Королевы лета», в другой — плавали по каналам Южной и Западной Англии. Родители достигли некоторой свободы, а вот дочь пока еще нет.