Где Кристофер сейчас? Не знаю. Его жизнь — работа. Он может быть где угодно. Я в его дела не посвящена. Он вернется, постирает одежду, возможно, даже погладит, но ничего мне не скажет. Он не из тех, кого называют крестоносцами, кто идет в бой под знаменем патриотизма или какой-нибудь идеологии, но для него неприемлемо поражение. Взять хотя бы эти глупые кроссворды в газетах. Он бесится, если не может их решить, но внешне это никак не выражается, и он никогда не обратится за помощью. Вариант с неудачей никогда даже не рассматривается, и никакие разговоры о поражении им не воспринимаются. Вот почему он лишился любви собственного сына и поставил на грань разрыва наши отношения.
Боже, как время бежит! Я, наверно, задержала вас. Знаете, я впервые рассказала кому-то о Кристофере. Следовало ли вам называть ему имя того полицейского? Не знаю. Помогла ли вам чем-то? Сомневаюсь. Я не знаю, где мой муж и какой опасности подвергается. Теперь, после всего, что вы услышали, ваше отношение к нему изменилось? Или он по-прежнему вам нравится?
Элисон поднялась.
— Вы очень мне помогли. Прошу извинить за то, что отняла у вас столько времени. И, знаете, я не на стороне большинства — мне нравится ваш муж. То, во что он замешан, близится, как мне представляется, к завершению. И спасибо вам.
В тот же день Ворон приехал из аэропорта в город.
На вокзале его встречали. Контакт знал свое дело. Ворон лишь в последний момент заметил быстро приближающегося мужчину, а потом почувствовал, как в ладонь вложили свернутый в трубочку листок. Лицо мужчины совершенно не запомнилось.
Он стоял на тротуаре узкой улочки с магазинами, жилыми домами и отелем. Здесь не было того богатства, что бросалось в глаза на каждом шагу в Заливе. Серые бетонные стены с невзрачными дырками окон, тусклые витрины со скупым набором выставленных для продажи вещиц. Бумажка, переданная контактом, оказалась кусочком карты с улицей, на которой он стоял. Фойе отеля освещалось чахлым светом слабосильной лампочки. Он назвал вымышленное имя, вымышленные паспортные данные и заплатил наличными за ночь вперед. Ему вручили ключ и конверт с написанным карандашом номером комнаты. Ворон оторвал уголок конверта и увидел краешек авиабилета.
Нужно ли гостю что-нибудь? Может быть, женщина? Ворон покачал головой и улыбнулся в сморщенное лицо за стойкой далеко не первоклассного отеля «Белгрейд». Потребности в женщинах он не испытывал. Ни сейчас, ни раньше.
На платформе в Вулверхемптоне Сак ожидал поезда на Бирмингем. График допускал опоздание в один и даже два часа. Атмосфера в доме становилась все тяжелее и тяжелее, и каждый раз, когда он появлялся из комнаты, на него сыпалось все больше и больше вопросов. Когда вернешься? Почему с тобой нельзя будет связаться? Достаточно ли у тебя денег? Карточки? Наличные? Так что уехать пришлось пораньше.
На вокзале в Бирмингеме ему предложили сесть на прямой поезд до Лондона. В Лондоне он переедет на вокзал «Евростар», сядет на ночной поезд и к утру будет на месте.
Сак испытывал приятное волнение — ему доверяли, его ценили.
Ему показали памятники и таблички на стенах.
Кэррик стоял перед громадной композицией из отлитых в бронзе фигур — в военной форме, с касками на голове, винтовками, автоматами и гранатами в руках, они как будто перебегали от одного укрытия к другому. Ройвен Вайсберг сказал, что монумент установлен в память о другом восстании, восстании поляков-католиков, случившемся через год после падения бункера и руководимом людьми, которые не сделали ничего, чтобы помочь евреям. Кэррик видел — на фоне красной кирпичной стены — статую мальчишки с автоматом и со сползшей на лоб каской. Под руку бронзовому ребенку кто-то сунул букетик цветов. Поляки-христиане, сказал Ройвен, поддерживали своих, но не поддерживали евреев. Они прошли по тем же улицам, на которых когда-то расстреливали пленных, и увидели таблички, отмечавшие места, где находились командные пункты повстанцев. Они прошли над люками, которые вели в канализацию, через которую осуществлялось снабжение повстанцев и через которую немногие выжившие потом ушли из города. Кэррик держался бесстрастно — в конце концов он ведь всего лишь слуга, охранник, — но резкие высказывания Вайсберга в адрес тех, кто, сражаясь за свою свободу, ничем не помог евреям, задели его крепко. Здесь все пропиталось горечью поражения. Здесь повсюду вставали тени, напоминавшие о бойне неслыханных масштабов.