— Теперь я вижу, что ты не болен. По крайней мере не телом. Думал, с тобой что-то случилось — поранился, упал или сильно простудился. Но вот смотрю я на тебя, вижу, как ты прячешься в темноте, держишь ружье под рукой, и одолевает меня печаль. Я священник, и ты не обязан отвечать мне, но… Скажи, ты сделал что-то плохое? Почему ты прячешься от мира?
Он никак не мог отвести взгляд от пирога, приготовленного Магдой, домоправительницей отца Ежи, который между тем отправил в пасть изголодавшейся собаки еще одну печеньицу.
— Ты совершил какое-то преступление? Обидел кого-то? Взял чужое? Признание очищает. Ты ничего не хочешь мне рассказать?
Тадеуш облизал пересохшие губы. Из леса донесся глухой крик совы. Он не ответил.
— Прежде чем отправляться сюда, я навел кое-какие справки и попросил сделать то же Магду. Деревенские считают тебя странным, не таким, как они, но никто не сказал, что ты сделал что-то плохое, обманул кого-то или причинил кому-то боль. Тем не менее ты напуган и держишь наготове оружие. Вот я и спрашиваю себя: почему немолодой уже человек, живущий в лесу, в доме, где родился, держится особняком? От кого ему защищаться? Кого бояться? Я еще молод, всего лишь семь лет назад закончил краковскую семинарию, и плохо разбираюсь в людях. Но я знаю, что исповедь очищает, и вижу, что на тебе лежит какая-то вина.
Слезы подступили к глазам, и Тадеуш вытер их рукавом.
— Чем мог провиниться человек, если он не преступник? Насколько мне известно, ты родился в этом самом доме, который охраняешь теперь с собакой и ружьем, в 1937 году. Ты не кажешься мне человеком, способным на преступление, но ты и ребенком жил в этом лесу. Ты жил в доме, который стоит так близко от того места. Однажды к нам в семинарию приезжал раввин из Германии. Мы слушали его с особенным вниманием. Он рассказывал о Холокосте, а на следующий день мы поехали в Аушвиц-Биркенау. Всего час езды на поезде от Кракова. Он произнес слова, которые я запомнил навсегда. Слова, с которыми провожали его те, кто был в том лагере и кому повезло выжить. Вот эти слова: «Для евреев немцы были злом, но поляки-христиане были еще хуже». Ты ведь был тогда ребенком? Можешь не отвечать, но помни — только исповедь очищает человека от чувства вины. И вот что я скажу, Тадеуш. Если только тебе представится возможность — а такое случается очень редко — исправить причиненное зло, воспользуйся ею. И, пожалуйста, привези нам дров. В последние дни нам пришлось нелегко.
Священник поднялся и вышел.
Вдвоем, Тадеуш Комиски и пес, они съели мясной пирог, поделив его пополам. Исправить зло… Слова эти звенели у него в ушах. Он смел на ладонь оставшиеся на столе крошки и дал псу вылизать картонку.
Он вздрогнул и на мгновение застыл от шока, но Ройвен Вайсберг их не увидел.
Они шли по стене, а внизу, справа, виднелся крепостной ров, окружавший когда-то Старо Място. Внизу слева лежала улица, заполненная пешеходами, расходившимися по домам после закрытия магазинов и кафе. Людской поток обтекал их с двух сторон, как встретившийся на пути камень. Со стороны они походили на влюбленных: он обнимал ее за плечи, ее рука лежала у него на поясе. Лица молодого человека Кэррик не видел — он уткнулся в ее волосы, — но она в какой-то момент подняла голову, и их взгляды встретились.
Еще секунда, и они прошли мимо.
Видеть Кэти, девушку, с которой проводил часы на узкой койке в крохотной яхте, в объятиях другого мужчины… Картина осталась в памяти незаживающей раной. Следуя за Вайсбергом, он ощущал боль воображаемого предательства.
— Контроль. Вижу цель. На стене. Идут на запад. Ч-Один, прием.
Кэти отстранилась, но Люк Дэвис взял ее за руку, и они пошли дальше. Наверно, так было нужно, потому что за ними могли наблюдать. Она и раньше это делала, обнимала мужчин, держалась за них и ничего при этом не чувствовала. Обычный прием, рутина, то, чему ее обучали с самого начала, после перехода в 10-й отдел. Он сжал руку, и она не сопротивлялась, когда их пальцы переплелись.
Сигарета. Рука ко рту.
— Ч-Один. Молодец. Спасибо. Все хорошо. Можете возвращаться, дальше мы вдвоем справимся. Удачи. А-Один, прием.
Сигарета пыхнула, выпустив в вечерний воздух тоненькую струйку дыма.
Яшкин не знал, что делать. Друг потел, но почему?
Печки в «полонезе» не было, но он все же наклонился и опустил стекло с правой стороны.
Пот, гримаса боли и страх в глазах. Тут что-то серьезное. Да, на таможне бывший замполит устроил настоящее представление, это надо признать. И, конечно, он нервничал и потел. Но тот пот был практически незаметен, а сейчас капли катились по лбу и срывались с кончика носа. Там Моленков продемонстрировал и командный голос, и умение игнорировать неудобные вопросы, и способность держать ситуацию под контролем: увел таможенника от багажника, где, прикрытая брезентом, лежала она, и сам забросал его вопросами. Доедут ли они на этих покрышках до Минска? Можно ли здесь проверить уровень масла? Они даже подняли капот и выяснили — к удивлению Яшкина, — что уровень масла вполне удовлетворительный.