— Та штука, которую мы везем и собираемся продать, принесет такую же беду.
— Прекрати, Моленков. Ты несешь чушь.
— Она — зло.
— Чего ты хочешь?
— Я не хочу в этом участвовать.
— Мне-то какое дело?
— А ты хочешь?
— Ты слишком поздно спохватился.
— Останови машину.
Яшкин даже не пошевелился. Не потянулся к ключу зажигания или рычагу переключения передач. Не прижал педаль тормоза. «Полонез» все так же бежал по дороге с неизменной скоростью — пятьдесят километров в час.
— Останови! — крикнул Моленков. — Развернись! Мы должны вернуться!
— Хочешь вернуться — ради Бога, — спокойно сказал Яшкин. — Выходи. А я поеду дальше. Один.
— В одиночку ты не сможешь. Сил не хватит.
— Я поеду дальше. С тобой или без тебя.
— Подумай о жене. Давай вернемся вместе.
Рука слетела с руля. Машина дернулась и сбавила ход. Яшкин вдавил педаль тормоза и, наклонившись, распахнул дверцу, потом схватил сумку Моленкова и швырнул ему на колени. Сорвал висевшую на крючке форму и бросил на сумку.
Моленков выбрался из машины и сразу же ступил в лужу. Вода моментально просочилась в ботинки. В лицо ударил дождь. Он посмотрел вправо — лес с одной стороны, озеро с другой. Посмотрел влево — домишко. Но над трубой не вился дымок, и окна зияли пустыми глазницами.
Дверь захлопнулась. Затарахтел мотор. Машина медленно поползла по дороге.
У него не было продуктов. Денег осталось немного. Моленков напомнил себе, что он не преступник, не уголовник и не предатель, что у него есть принципы. И Яшкин никуда не денется — проедет сотню метров, остановится и вернется за ним. Куда им друг без друга. Машина пропала за поворотом. Он подумал о доме, холодном и сыром. Подумал о том, как ляжет в грязную постель, как пойдет утром на рынок и будет выискивать что-нибудь подешевле. Кости, какие-нибудь овощи да скисшее молоко — ничего другого он позволить себе не сможет. Он подумал о железных воротах, стоящих у них часовых и всех тех за ними, кто презирал его, потому что он был замполитом, представителем старого режима. У него не осталось ни родных, ни друзей.
Он шагнул на дорогу и зашагал. Не назад, не к далекому Сарову, от которого его отделяло двенадцать сотен километров. Он пошел за машиной.
И, конечно, «полонез» ждал за поворотом, на обочине. И дверца, когда Моленков подошел, была уже открыта.
Он бросил на заднее сиденье сумку и форму и плюхнулся рядом с Яшкиным.
— Чтоб тебя…
— И тебя тоже.
Они обнялись. Вокруг лежали залитые водой луга и унылые болота, хранившие в себе яд Чернобыля, но Моленков об этом больше не думал.
Позвонил Эдриан. Сообщил, что потерял цель. Дэвис ответил, что они потеряли и цель, и агента. Эдриан признался, что они оба устали. Дэвис добавил, что вся группа держится из последних сил.
Кэти Дженнингс состроила гримасу. Сосед мрачно ухмыльнулся.
Она заметила — с лукавой ноткой, — что держат «объект» под наблюдением, и Дэвис погладил ее по руке, словно эта маленькая победа над профессионалами, пусть и измотанными недосыпанием, была поводом для поздравления. Лоусон промолчал, а Багси вставил, что время упущено и что маячок агенту следовало передать еще раньше. Стрелок сказал, что сделает это при первой же возможности. Шринкс глубокомысленно изрек, что их главный враг — усталость.
Все напряженно наблюдали за целью, когда Кэти Дженнингс услышала за спиной храп и обернулась. Позади нее сидел Лоусон — глаза закрыты, рот приоткрыт. Она ткнула в бок Люка Дэвиса и, чтобы не рассмеяться, прижалась лицом к его плечу.
Дэвис не отреагировал — он смотрел в бинокль.
Лил дождь. Они стояли у ворот.
— Он как ребенок, которому дали новую игрушку, — проворчал Михаил.
Гольдман промолчал. Он наблюдал за Ройвеном Вайсбергом, переходившим от камня к камню, и Джонни Кэрриком, верным, надежным парнем, ставшим вдруг таким чужим и как будто незнакомым.
— А про нас и не вспоминает. Мы теперь — старые игрушки.
Иосиф Гольдман ненавидел весь мир. Звонить жене ему запретили из опасения, что звонок может быть отслежен. И предстоящая сделка, на которую он возлагал столько надежд, постепенно утрачивала былую привлекательность.
— Присматривали за ним, помогали, работали — и вот результат.
— Да еще эта чертова еврейка, его бабка. Хотя бы раз улыбнулась. Мы служили им обоим, а теперь нас и не замечают.
Прислушиваясь к их разговору, Гольдман почувствовал, что вскоре окончательно утратит влияние на этих головорезов.