— Не знаю, как ты, — продолжал Михаил, — а у меня нет желания прислуживать мальчишке, забавляющемуся новой игрушкой. С меня хватит. Сам я там не был, но слышал, что Кипр — неплохое местечко.
А чего больше всего хочет он? Гольдман давно уже мечтал об иной жизни — без обмана, без фальши. О жизни, построенной на легальном бизнесе. Стоя под дождем под голыми деревьями, глядя на висящие косо ворота, он думал о тех людях, с которыми встречался на благотворительных обедах, о родителях, с которыми познакомился на школьных вечерах, о том мире, доступ в который получил благодаря лжи. Он думал, как будет стоять у окна гостиной и, глядя вниз, видеть подкатившие к подъезду полицейские машины.
— Мы все в ловушке. Вы, я. И Джонни Кэррик, кем бы он ни был — новой игрушкой или юной шлюхой, — тоже в западне. А теперь ответьте мне. Ты, Михаил, готов подойти к нему и сказать, что намерен свалить на Кипр? А ты, Виктор? Вот и я тоже. Черт, в этой проклятой стране дождь когда-нибудь кончается?
Они переглянулись, нервно закурили, но остались на месте, ожидая, как было приказано, тех двоих, что медленно, словно черепахи, переходили от камня к камню.
Ройвен шел впереди. Кэррик уже давно заметил, что все надгробья здесь, на старом еврейском кладбище, относительно новые и поставлены вместо других, перевернутых и разбитых. Спустя месяц после вторжения в Ирак и за несколько недель до того, как под колесами его машины взорвалась та злосчастная бомба, он побывал на другом кладбище, в пригороде Басры. Он шел с автоматом наготове в составе небольшого патруля, поглядывая на могильные плиты, уже заросшие травой и вдавившиеся в землю, время от времени останавливаясь и читая стершиеся, едва различимые надписи на полузнакомом языке, которому учили его парни, умершие вдалеке от дома и служившие в полках, распущенных после другой большой войны, в которой все они стали «потерями». Мы будем помнить их… Да, здесь, в Хелме, попытались исправить причиненное когда-то зло, придать хотя бы видимость приличия могилам здешних евреев. Там, на окраине Басры, о кладбище не вспоминал никто, и никто не чтил умерших.
Под ногами мертвые листья…
Они обошли кладбище по кругу и повернули к воротам, где стояли Гольдман, Михаил и Виктор.
— Ты задаешь мало вопросов, Джонни, — сказал Ройвен Вайсберг.
— Когда говоришь, трудно сосредоточиться, сэр, а если не сосредоточишься, то и работу свою не сделаешь.
— Ты не спрашиваешь, во что я тебя втянул.
— Всему свое время, сэр.
— Я пока ничего тебе не показал, Джонни. Но покажу. Покажу, что ведет меня и направляет.
— Да, сэр.
Они подошли к воротам. Михаил и Виктор смотрели на него с ненавистью, но Кэррик не обращал на них внимания, потому что теперь у него был свой, могущественный покровитель.
ГЛАВА 16
15 апреля 2008
Еще один городок. Еще одна церковь для католиков и другая, величественная, — для православных. Первая с элегантными башенками, вторая — с огромным, похожим на луковицу куполом. Еще один памятник доблестным солдатам Красной Армии, освободившим городок от немцев. Памятник неухоженный, словно изъеденный термитами. Еще одна небольшая, аккуратная площадь — судя по всему, европейских денег сюда попало немного, и первым приоритетом стала именно она. Еще один рынок — скудный выбор одежды и поношенная обувь как демонстрация подорванной экономики этого забытого Богом уголка. Еще один банк на углу улицы — сотрудников в нем больше, чем клиентов. Еще один тротуар — группка молодежи в надвинутых на глаза капюшонах.
Влодава разместилась на берегу Буга, в том месте, где сходятся границы трех государств — Польши, Белоруссии и Украины. Судя по карте, граница проходила как раз по реке.
Кэррик снова составил компанию Ройвену Вайсбергу. Следуя за ним, он ощущал тяжесть пристегнутой к ремню кобуры. Ройвен шел уверенно; наверно, бывал здесь не раз и свой маршрут знал хорошо. Опасности Кэррик не чувствовал и правую руку держал свободно — у кармана, под которым скрывалась кобура с пистолетом. Свернув с главной дороги, они оказались на грязном пустыре со следами от машин и мотоциклов, с кучками мусорных пакетов и жилым кварталом из бетонных коробок.
Вайсберг остановился. Только что уверенный в себе, властный, внушительный, он вдруг как будто съежился и понурился — покорно и смиренно.
Дождь ослабел, но все еще падал на покатые крыши. В двух местах, где, по-видимому, забились трубы, бурлила вода. Но для Вайсберга это несчастное, неуютное место осталось тем, чем было всегда — святыней, к которой он пришел паломником.