— Может быть, они и не придут, — пробормотал Иосиф Гольдман, стуча зубами и обращаясь к тем, кого это могло заинтересовать.
Ему ответил Виктор.
— Придут. Я обо всем договорился. Они придут.
— Может, у них что-то случилось. Машина сломалась… Может, они передумали и…
— Если они не появятся, я сам отправлюсь туда и лично переломаю обоим кости. Придут.
— Может, они передумали, поняв, что делают. Ну зачем им миллион долларов? — Иосиф поймал себя на том, что путается, мешает русские слова с английскими. — На что можно потратить такие деньги? Нет, думаю, они не придут.
Иосиф заметил, как подпрыгнули брови у Джонни Кэррика, когда он услышал, о какой сумме идет речь, и как быстро он отвел глаза. Может быть, Виктор тоже это заметил. Конечно, Джонни не знал, что за груз придет из-за реки, и, наверно, не мог даже представить, что может стоить таких денег.
— Все просто, — сказал Ройвен. — Вечером занимаем те же позиции.
— Значит, будем ждать. Только вот чем заниматься эти двенадцать часов до вечера? Чем?
Виктор посмотрел на него неприязненно, Михаил усмехнулся, а Ройвен не потрудился даже ответить, и Иосиф подумал, что эта сделка купли-продажи расколола их группу, что так, как раньше, уже не будет. Они поднимались вместе, в Перми и Москве. Потом Ройвен пошел выше уже в Берлине, а он, Гольдман, обосновался в самом Лондоне.
— Пойдем, — сказал Ройвен, обращаясь к Джонни. — Прогуляемся.
— Да, сэр.
Они ушли, скрылись за деревьями, а Иосиф Гольдман еще долго, пока не заболели глаза, всматривался в дальний берег, думая о том, что им ни в коем случае не следовало приезжать сюда. И чем больше он думал об этом, тем острее ощущал страх. Что же они сделали? И каковы будут последствия того, что они сделали?
Путешествие, коим была жизнь Ройвена Вайсберга, можно было бы сравнить с размотанной ватной нитью.
Кэррик стоял на краю леса и слушал. Голос звучал ровно и бесстрастно.
Нить зацепилась здесь, сделала большую петлю, но вернулась, и катушка оказалась пустой. Перед ним лежала старая, ведущая в никуда и теряющаяся в жухлой прошлогодней траве железнодорожная ветка. Здесь началось и здесь должно было закончиться то, что управляло жизнью Ройвена Вайсберга.
Он уже узнал о лагере, находившемся в двух километрах от деревни Собибор, построенном на этом самом месте. Месте для живых, а в сущности, ходячих мертвецов, созданном в соответствии с положениями операции «Рейнхард» на пустыре, подальше от глаз свидетелей. По завершении оно стало площадкой для убийства. Здесь не использовался принудительный труд, здесь только убивали. Убивали евреев.
Он увидел два деревянных домика. Один был выкрашен бледно-зеленой краской. Немецкие офицеры-эсэсовцы из лагерной команды называли их Ласточкино Гнездо и Веселая Блоха; теперь здесь жили рабочие лесхоза. Он видел платформу, к которой доставляли евреев из Голландии, Франции, польских гетто, городов Германии, Белоруссии и Украины. Они сходили на эту платформу, залитую сейчас солнечным светом, и отсюда начинался их путь к смерти.
Слушая, Кэррик ждал, когда же у Ройвена Вайсберга дрогнет голос, но этого не случилось. История излагалась абсолютно равнодушно, словно любое проявление страсти в этом месте было бы неуважением к памяти тех, кто сходил с платформы.
Четверть миллиона убитых. Воображение не справлялось с такими масштабами. Они шли по посыпанной песком дорожке, между только что высаженными соснами, по дороге, получившей название Дороги на небеса. «Система уничтожения работала, — продолжал негромкий, монотонный голос, — потому что жертвы в последние минуты жизни вели себя „покорно“ и шли туда, куда их вели, словно „овцы“». Между посаженными недавно соснами лежали камни с памятными табличками. Выйдя на поляну, они миновали огромный, грубо обработанный каменный блок и статую на постаменте, изображавшую женщину с ребенком на колене. Стихии сгладили острые углы и грани, оставленные резцом скульптора.
На деревьях пели птицы. Ветер трепал верхушки сосен и ворошил устилавшие землю листья берез.
Ни ограждений, ни бараков. Кэррик слушал рассказ об убийстве, но газовые камеры давно исчезли, и от них не осталось даже следа. Закрыв глаза, он слушал о смерти, о работающих танковых двигателях, гоготе гусей, последних нотах гимна, доносящихся из-за дверей. Потом наступала тишина. Двигатели останавливались. Двери открывались, и рабочие муравьи, служившие ради продления собственного существования еще на один день, вытаскивали и уносили окоченевшие тела. Кэррик видел женщин, сортировавших одежду и вещи тех, кто приехал сюда в полном неведении или в покорности неизбежному.