Ближе к вечеру русские собрались отдельно и позвали Самуила. Он встал, выпустил мою руку, которую держал весь день, и прошел мимо польских евреев, жавшихся к русским.
Они сидели сами по себе; Самуил рядом с Печерским, но говорили с ним другие, не Печерский. Эти люди пробыли в Собиборе меньше других и еще сохранили силы. Они говорили о чем-то, но очень тихо, и я ничего не слышала. Потом я увидела, как Самуил решительно покачал головой, потом повернулся и посмотрел на меня. Русские пожали плечами. Разговор продолжился, но Самуил поднялся и вернулся ко мне.
Я не стала спрашивать, о чем шла речь, и почему он покачал головой, как будто от чего-то отказался. Я положила голову ему на плечо и уснула.
Не знаю, сколько я проспала. Наверно, несколько часов. Я забыла про усталость и голод, не видела снов и проснулась уже после полудня. Шел дождь, с листьев капала вода, и она-то меня и разбудила. Русские собирались уходить и уже строились в колонну. Я знала, что нам нужно идти с ними и стала подниматься, но Самуил не тронулся с места и даже дернул меня за руку, заставив сесть.
Я спросила, почему мы не уходим с ними.
Неподалеку снова пролетел самолет. С запада донеслись звуки выстрелов. Русские растворились в лесу.
Я спросила, почему мы не с ними. Он ответил — громко, чтобы все слышали, — что они пошли за продуктами, что им, крепким и здоровым, раздобыть пищу будет легче. Минут через десять он помог мне подняться, а еще через пару минут мы как-то незаметно отделились от остальных.
Почему?
Самуил повел меня на запад. Буг лежал на востоке, и русские ушли туда же, но он пошел в гущу леса, в направлении, как мне казалось, лагеря. Через какое-то время мы увидели конный патруль; немцы сидели на крепких, красивых лошадях с автоматами наготове. Мы замерли за сосной. Какой-то человек выбежал на просеку, увидел немцев и побежал. Я услышала выстрелы, потом смех.
Почему?
Самуил объяснил, что Печерский пошел не за продуктами, и что деньги собирал не для того, чтобы купить у крестьян еду, а только для отвода глаз. Печерский сомневался, что большая группа сумеет перебраться через реку, что прорваться легче небольшим, сплоченным отрядом. Он взял на себя ответственность только за своих русских товарищей.
Я спросила Самуила, почему он не пошел с ними.
Он начал отвечать, сбился, а потом вдруг покраснел. Он мог бы уйти. Его, конечно же, взяли бы. Его, но не меня. Ему сказали, что стоит только сделать исключение для кого-то одного, как причины для исключения появятся у всех. Было решено, что с Печерским пойдут только те, кто был с ним с самого начала.
Я снова спросила, почему он не пошел с ними, не воспользовался своим шансом.
Самуил залился краской. «Я отказался бросить тебя. Сказал, что останусь с тобой. Но они ответили, что не станут менять свое решение».
Я обрела любовь. А еще я знала, что если бы оказалась на его месте, то солгала бы и сделала все, чтобы выжить.
Это была любовь. Мы ушли глубже в лес. Мы были вместе, вдвоем. Самолет не появлялся. Выстрелов больше не слышалось. Мы уходили все дальше.
Кэррик молчал. Ройвен взял его за руку, и в его голосе зазвучали нотки давней, затаенной злобы.
— Я никому ничего не должен, ничем никому не обязан и ни перед кем не несу никакой ответственности. Да, любовь была, но ее окружало предательство. Эти люди из прошлого и настоящего — чтоб им гореть в аду — ничего для меня не значат. После того, что произошло здесь, после всей произнесенной здесь лжи, я ничем никому не обязан.
— Думаю, что понимаю вас, сэр.
Пробившие кроны лучи пролили золото на прошлогоднюю листву. Кэррику казалось, что он видит их, юношу и девушку, видит начатый ими след, протянутую ими нить. История этого места и рожденные ею образы потрясли и захватили, как потряс и захватил человек, который привел его сюда. Человек почти маниакальной одержимости и силы. Те двое, девушка и юноша, навсегда остались с ним.
Я ничем никому не обязан. Слова эти звенели у него в голове. Вверху весело щебетали птицы, но их перекличка оборвалась вдруг, когда вдалеке завыла бензопила. Он переступил невидимую грань, ту грань, за которой остались мораль и нравственность, и они просто перестали существовать для него. Теперь он шел за Ройвеном Вайсбергом.
Лоусон приоткрыл глаз.