Мониторы показывали несколько картинок — переднее крыльцо, задний сад, заднюю подвальную дверь, лестничную площадку у детской. Из всех камер наблюдения поворачивалась только одна, та, что стояла над передним крыльцом. Если и была на свете работа скучнее, чем смотреть вечером на мониторы, то Кэррик о таковой пока еще не знал.
По указанному в свидетельстве о рождении адресу желающий мог бы обнаружить домик в деревне Кингстон, окна которого выходили на устье реки Спрей. Сюда приходил нереститься шотландский лосось, и с рекой же были связаны самые яркие детские воспоминания: весной на Кейрнгормском хребте таяли снега, и бурный поток, неся с собой громадные камни, устремлялся к серому Северному морю. Впечатляющее зрелище для мальчишки. В прочих отношениях жизнь приятными сюрпризами не баловала. Джонни узнал, что мать его в двадцать лет отправилась искать счастья в Лондон, завела там роман с женатым мужчиной и через какое-то время вернулась в родительский дом уже с ребенком. Потом она нашла работу на фабрике в Мосстодлохе. Мальчику пришлось нелегко. Бабушка и дедушка искали опору в церкви, куда ходили каждое воскресенье. Они и старались любить внука-бастарда, но любовь эта давалась им с трудом. Тогда же Джонни узнал библейское значение своего имени. Сохранилась в памяти и такая картина: старик сжимает его запястья и горячо шепчет в лицо: «Скорблю о тебе, брат мой Ионафан; ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской». Деда звали Дэвидом, и мальчишке казалось, что они и впрямь братья, и что старший постоянно присматривает за ним, не спускает с него глаз. Порой от такого неослабного внимания делалось душно; хотелось убежать на берег реки, сесть на камень и наблюдать за тюленями и выдрами, не чувствуя на себе тяжелого взгляда деда. Реальное детство стало частью легенды. Джонни окончил школу в городе Элджин. Ранним июньским утром он сел в автобус и уже через несколько часов переступил порог призывного пункта в Инвернессе, где попросил зачислить его в парашютно-десантный полк. К такому выбору юношу подтолкнул дед — Дэвид Кэррик ужасно боялся высоты.
Зазвонил телефон.
Он резко выпрямился. Глаза метнулись сначала к мониторам, потом к телефону, стоявшему сбоку на полке и подключенному к отдельной линии. Телефоны, которыми пользовалась семья, в подвале не звонили. Кроме него, в дежурке никого не было, и он снял трубку. Звонили из другого мира, мира легенды.
Джонни коротко представился.
— Боже, это ты, сержант? Ты?
Голос принадлежал Саймону Роулингсу, но звучал непривычно — хрипло, напряженно, через силу.
— Что случилось?
— Чертова жизнь придавила, вот что случилось. Самому не верится. Разрешили сделать один звонок, и я звоню тебе. Был в клубе, играл в дартс. Ты меня знаешь, я не принимаю. После игры сажусь в машину, отъезжаю. Через сотню ярдов, я и повернуть не успел, останавливают. Проверяют на алкоголь — результат положительный. Если бы не это, ни за что бы не поверил. Объясняю, что, должно быть, кто-то чего-то подлил, а полицейский в ответ, мол, все так говорят. Я говорю, у вас что-то с прибором не так. Сержант отвечает, нет, с прибором все в порядке. В общем, ночь проведу здесь, так уж заведено. Хуже всего то, что теперь меня лишат прав на двенадцать месяцев. Я им объясняю, мол, ребята, без прав мне хоть в петлю лезь — разводят руками. Так что расскажи Боссу. Когда увидимся, не знаю, потому что Босс будет рвать и метать. Если…
Из трубки полетели короткие гудки.
ГЛАВА 3
9 апреля 2008
Виктор рассказал все Боссу.
— Нет, это невозможно, — покачала головой Эстер. — Такого не может быть.
Они лишь недавно вернулись с приема, и Виктор уже успел побывать в дежурке. Вечер прошел хорошо. Новая жизнь в Лондоне вообще складывалась для Иосифа Гольдмана успешно, его повсюду принимали, ему повсюду были рады. Он купил какую-то картину, переплатив за нее едва ли не вдвое, но зато, когда молоток упал в третий раз, получил богатую порцию аплодисментов. Многие поздравляли его, благодарили за щедрость; организаторы благотворительного фонда для страдающих от лейкемии, рака щитовидной железы и почечной недостаточности детей Чернобыля один за другим подходили, чтобы пожать ему руку; Эстер сияла от удовольствия. Потом вернулись домой. Дверь открыл Джонни. Выглядел он не лучшим образом, но Иосиф Гольдман ничего такого не заметил. Григорий с Виктором спустились в дежурку выпить кофе. Эстер, присев на подлокотник кресла, массировала мужу шею, когда Виктор вернулся с неприятной новостью.