Гольдманы были в шоке. Одно дело, когда у тебя есть защита, люди, готовые тебя отвезти, следить за домом и открывать двери, и совсем другое, когда тебе в лицо тычут короткоствольный пистолет и нападающий даже успевает выпустить две пули. На фоне диванных подушек Босс выглядел съежившимся. Сын обнимал отца за шею. Жена Босса сидела с прямой спиной, но обнимала за плечо дочь. Не каждый день муж и отец возвращается домой с работы с рассказом о том, что его пытались убить, а с другой стороны, не все отцы отмывают большие деньги из Восточной и Центральной Европы.
— Мы хотели бы поблагодарить вас, Джонни, — сказала жена Босса.
Забрав детей, Кэррик, конечно же, ничего им не сказал. Проводил взглядом наверх, а потом спустился в дежурку. Интересно, что им сказали. «У папы был тяжелый день»? Нет, такое не пройдет.
Эстер слегка подтолкнула дочь локтем, будто что-то затевалось, и девочка встала с дивана и скрылась за спинкой, откуда появилась уже с большим, просто огромным, букетом цветов. Такого количества красных роз в одном букете Кэррик еще не видел. Знал ли кто-нибудь, что ему нравятся эти ребята? Джордж и Роб знали. Лицо девочки выражало особое чувство, в котором смешались благодарность, страх и уважение — наверно, ей только что сообщили, что Джонни рисковал собой ради ее папы. Она исполнила реверанс, который, должно быть, разучила в свои девять лет, занимаясь в танцевальном классе частной школы, отдала ему цветы, и Кэррик понял, как сильно привязался к ним, как полюбил за их добродушные, невинные шутки в машине.
Он покраснел и почувствовал, как горят щеки. Никогда еще Джонни Кэррику не дарили цветы.
— Это вам, Джонни, с нашей благодарностью, — сказала Эстер Гольдман. — Можете подарить их дорогому для вас человеку.
Он держал цветы под мышкой. Эстер, конечно, не была невинной овечкой и знала, какими делами занимается муж, но ей досталась определенная роль, и она ее играла. Она взяла детей, прошла мимо них с Виктором и вышла из комнаты. Кэррик и забыл, что Виктор в комнате — скрестив руки на груди, он молча стоял и наблюдал.
Иосиф Гольдман моментально оживился, словно получил заряд энергии, выпрямился и заговорил совсем другим тоном:
— Я бизнесмен, Джонни, который покупает и продает, торгует на свой страх и риск. Я добился успеха и поэтому у меня много завистников. Я эмигрант, к тому же еврей. Мне не нужно внимание. Ты удивишься, но я не связался с полицией и не сообщил о покушении. В моих интересах, Джонни, оставаться в тени. То же самое касается Эстер и детей. В моем деле требуется осмотрительность, и сенсационные заголовки в газетах могут только повредить. Полиции ничего не известно о покушении и о твоем геройском поиске. Понятно?
— Да, сэр.
— Джонни, мое отношение к полиции и желание избежать внимания со стороны общественности доставляет тебе какие-то проблемы?
— Никак нет, сэр.
— Та улица — одна из немногих в Сити, где нет камер наблюдения. Я узнал это случайно, в разговоре, когда встречался с местными. Сегодня днем Виктор съездил туда и поговорил с продавцом газет, который заверил его, что ничего не видел. Ты имеешь что-нибудь против?
— Нет, сэр.
Интересно, сколько заплатили этому продавцу? И не отмечает ли он уже свою удачу в ближайшем баре?
— Ты уже оправился?
— Вполне, сэр.
Он попытался вспомнить, что случилось, собрать воедино всю картину покушения. Воспоминания были слишком свежи — колено побаливало после удара в пах, костяшки пальцев слегка распухли от соприкосновения с переносицей незнакомца.
— Ты будешь вознагражден за то, что сделал сегодня, и, надеюсь, оценишь щедрость награды. Кроме того, я пересмотрю условия, на которых тебя приняли на работу. Я хочу приблизить тебя к себе, Джонни.
— Как скажете, сэр.
— У тебя с паспортом все в порядке?
— Да, сэр.
— Завтра мы с Виктором уезжаем за границу. Вечером у тебя семейные дела, да? К семи утра ты должен быть здесь. Поедешь с нами. Уезжаем примерно на неделю. Что случилось утром, теперь уже в прошлом — больше об этом никаких разговоров. У меня есть возможность выяснить, кто стоит за покушением, и я это выясню. Спасибо, Джонни. Увидимся утром.