— Мы будем рядом. Обещаю.
— Чертовски успокаивает. Я не знаю ни русского, ни немецкого; не знаю, куда меня ведут. Я как слепой.
— Мы всегда рядом.
— Великолепно. Сильно отстаете?
Он услышал шаги, скрип двери и произнес громко:
— Простите, ничем не могу помочь. Я не говорю по-немецки.
Кэррик застегнул ширинку. В дверях стоял Виктор. Он постучал по часам.
— Извини, что заставил ждать.
Он вышел из туалета вслед за Виктором.
Яшкин склонился над рулем и, не отрываясь от дороги, заговорил:
— Проезжаем Брянскую область. И вот что тебе нужно знать. Общая площадь — три с половиной миллиона гектаров, из них половина под сельское хозяйство, треть — леса…
— Ты несешь эту чушь, потому что тебе интересно или чтобы не заснуть?
Моленков зевнул и даже не потрудился прикрыть рот. Зубы у него были плохие, все в дырках.
— Это образование. Образование — важная часть нашей жизни. Даже в конце жизни мы должны стремиться к знаниям. Я прочитал много книг об экономике и истории Брянской области. Ты знал, дружище, что на Куликовом поле монах Пересвет вызвал на бой и победил Челубея? Я знаю.
— В тот день шел дождь?
— Откуда мне знать? Прояви побольше уважения к истории своей страны. Сейчас мы возле Бородино, где Наполеон сильно потрепал русскую армию, но его собственная ослабла настолько, что он едва добрался до Москвы. Это произошло 7 сентября 1812 года. Он выиграл одну битву, но проиграл войну.
— А 7 сентября 1812 года был дождь?
— Да что с тобой, Моленков?
Дорога шла через леса и поля. Унылый, неприветливый пейзаж прорезали поднявшиеся реки. Дождь, несильный, моросящий, но настойчивый, упорный, нес с собой туман и превращал в лужи каждую колдобину. Не желая рисковать, Яшкин держал строго сорок километров в час.
— Ты будто пересказываешь учебник или путеводитель.
— Я еще раз спрашиваю: что с тобой?
— Мне плевать и на Челубея, и на Наполеона. Я думаю, дружище, что наше дело намного важнее всех этих пустяков.
— И все-таки что тебя беспокоит?
Ни сам Яшкин, ни его друг сентиментальностью и склонностью к ностальгии не отличались, но с каждым часом этого безрадостного путешествия по пропитанной влагой равнине решимость понемногу ослабевала, а душевные сомнения крепли. Он попытался представить, о чем сейчас думает Моленков. Какая у нее будет цель? Кто доставит ее до цели? Он не знал. И главный вопрос — сработает ли она? Здесь он мог оправдаться хотя бы тем, что не имеет об этом ни малейшего представления. Он не Курчатов, не Харитон и не Сахаров; не академик и не ученый из Арзамаса-16. Он — Олег Яшкин, майор в отставке, которого вышибли из армии с нищенской пенсией, таксист, развозящий алкашей и наркоманов.
— Хочешь поговорить об этом? — спросил Моленков.
— Нет.
— Не хочешь говорить?
— Да.
— Мы везем эту чертову штуковину, а ты не хочешь о ней говорить?
— Уже поговорили.
И снова услышал вздох. Попробовал бы он поговорить в таком духе с полковником и замполитом до своего увольнения — получил бы выговор, понижение в должности и, возможно, ссылку на Дальний Восток или в Заполярье, на полигоны Новой Земли. Но те времена прошли.
— Знаешь, какой сегодня день?
— Нет.
— Знаешь, что случилось в этот день?
Годовщина гибели его сына, Саши, сгоревшего в танке у входа в туннель Саланг в Афганистане? Нет. День рождения сына? Тоже нет. Смерть жены? Нет. Что еще? Он помнил день, когда друг вошел к нему в кабинет и рассказал, какой испытал шок, когда увидел физика, директора исследовательской зоны Арзамаса-16, копающим в поле картошку. Но это было не в апреле.
— Я не знаю, что случилось в этот день. Прошу прощения, но я всего лишь невежественный болван и знаю очень мало.
— В этот день я бежал 1500 метров.
— На каком уровне?
— Финал отборочных соревнований к Олимпиаде. Призеры должны были представлять Советский Союз на семнадцатой Олимпиаде в Риме. Если бы я пришел в числе первых трех, то поехал бы в Рим на финал Олимпийских игр и состязался с великим Хербом Эллиотом, который должен был взять золото. В тот день на отборочных соревнованиях я показал свой лучший результат. Мне был двадцать один год, и спортивные успехи позволили поступить на службу в органы госбезопасности. Я до сих пор помню стадион, толпу и судью со стартовым пистолетом.
— А скажи-ка, друг, каким ты пришел к финишу?
— Последним, а каким же еще?