Кэррик вышел из комнаты, прошел на цыпочках по коридору мимо двери в прихожую, где в кресле сидел Виктор, и двери в спальню Гольдмана.
Спускаясь вниз на трясущемся лифте, он держался за поручень — так ослабели ноги.
Полутемный вестибюль. Дверь закрыта. Кэррик подергал ее, чувствуя, как поднимается паника. Подошел ночной портье с ключом. Холодный ночной воздух остудил пот на лбу и шее. На нем был только пиджак, куртка осталась в номере.
За козырьком на дорогу капал дождь. Он вышел на улицу и услышал, как сзади закрылась дверь.
Перед ним возвышался величественный массив церкви, руины, ставшие памятником. Оранжевый свет уличных ламп отражался в каплях дождя на старых, почерневших от пожаров камнях. Кэррик не знал название церкви и ее историю. Он втянул голову в плечи и пошел быстрее, обходя площадь. Уныло и обреченно пробили часы — то ли час, то ли полчаса. Струйки дождя стекали по лбу и щекам. Несколько человек пили пиво прямо из бутылок. Кто-то из них позвал его, другой, пошатываясь, подошел ближе. Он оттолкнул бродягу и поспешил дальше. Но всего этого — машин, алкашей, проституток и наркоманов — было мало, а больше было пустоты и гулких шагов. Он вышел за главные ворота и пересек боковые улицы между Кляйштрассе и Хохенштауфенштрассе. Окна в квартирах и офисах погасли.
Если Кэррик надеялся, что прогулка по незнакомому городу поможет ему обрести себя, то он ошибся.
Он промок, замерз и не знал, что делать.
Вывеска на углу дома подсказала, что он вышел на Фуггерштрассе. Давила усталость… Снова пробили часы, но он даже не посмотрел, сколько осталось от тех четырех часов. Крутая лестница привела к массивной двери, запертой на ночь от бродяг на цепочку или засов. Под кнопкой звонка — латунная табличка. Читать, кто работает в здании и чем занимается, он не стал.
Кэррик неуклюже сполз на мокрый коврик, втиснулся в угол и прислонился одним плечом к стене, другим к двери, подтянул колени к груди, обхватил ноги руками и закачался. Он не мог стать невидимкой, не мог съежиться, сморщиться, исчезнуть. Разум затуманился. Сейчас он не осознавал всех последствий того, что произойдет, если его не будет в номере, когда на столике возле кровати прозвенит будильник. Всем наплевать — Кэти, Джорджу, который бросил его, этому Гольфу. Что они знают о Михаиле, Викторе, Вайсберге и старухе, его бабушке? Что они знают об одиночестве? Ни одной живой душе нет до него никакого дела. И не он будет виноват, если пропустит звонок будильника. Мимо быстро прошел какой-то мужчина. В руке он держал зонтик, но дождь все равно попадал на лицо, и нос у него был мокрый.
Нет, он не узнавал себя.
Джонни Кэррик забился в угол у двери, опустил голову на руки, и решимость его угасла.
— Что думаешь? — спросил Эдриан.
— Он выдохся, — ответил Деннис.
— Да, с этим не поспоришь.
— Он готов сдаться, выбросить белое полотенце, потому что выдохся.
Они были в конце Фуггерштрассе на перекрестке с Мотцштрассе. Пройдя по улице, Деннис отметил дверь, возле которой сидел их человек, Ноябрь. Они разительно отличались друг от друга, увлекались разными хобби, но в своем ремесле дополняли друг друга. Деннис утверждал, что его периферическое зрение охватывает 140 градусов, Эдриан претендовал на все 160 градусов. В свободное от оперативной работы время они читали для новичков лекции на курсе наблюдения и учили необходимости развивать «третий глаз» — то есть наблюдать, не поворачивая головы, — периферическое зрение. Сейчас вертеть головой, чтобы увидеть Ноября, и не требовалось.
— Рад, что у него нет «хвоста»?
— Мы бы заметили.
— Надо позвонить шефу, учитывая его состояние.
— Если он выдохся, то все пропало.
Деннис включил сотовый телефон, занимавший довольно много места в кармане куртки из-за встроенных кодирующих устройств, набрал номер и ждал ответа. Пятьдесят три, женат, детей нет. Чтобы расслабиться, он надевал фартук, вставал у плиты и готовил что-нибудь из французской кухни. Своего коллегу, стоявшего сейчас рядом под дождем на перекрестке, он считал лучшим напарником, но профессиональные отношения с личными не смешивал и для Эдриана никогда не готовил. Общим было мастерство наблюдения — следить и оставаться незамеченным.