Ему дали яблоко и подлили кофе. Горячий напиток ожег губы. Он сжал яблоко.
— Под деревьями поставим камни с именами тех, кто прошел по дороге смерти. И камни, и деревья простоят много лет, и память о том, что здесь произошло, не умрет. Забыть чинившееся здесь зло было бы преступлением.
Тадеуш впился в яблоко зубами.
— Вы ведь уже не молоды. Извините, но, может быть, вы жили здесь в то время? А помните ли что-нибудь?
К нему тянулись руки. Люди предлагали завернутые в целлофан сэндвичи и фрукты. В животе у него заурчало. В ушах завыли сирены, затрещали автоматы, захлопали винтовки — караульные вели огонь с вышек.
— Вы помните… помните… помните… помните?
— Вы были здесь… здесь… здесь… здесь?
Помнил ли он? Да. Это осталось с ним навсегда. Он, Тадеуш Комиски, прожил здесь, в лесу, всю жизнь. Чашка с остатками кофе выпала из пальцев. Пятно растеклось по штанине. Он отбросил недоеденное яблоко, вскочил и побежал.
Они спустились в подвальное хранилище посольства.
— Могу сказать только одно: хорошо, если бы Лоусон не пожаловал. Ладно. Вот что у нас есть. — Резидент передал Стрелку два пакета. Большие, увесистые, обернутые плотной бумагой, вроде той, в которую он заворачивал когда-то подарки, что посылал детям на день рождения. Только вот подарков в них не было — суд запретил Стрелку любые контакты со всеми его отпрысками от трех развалившихся браков, — и пришли они не с обычной почтой, а с дипломатической курьерской.
— Только не вздумайте открывать их здесь, — предупредил резидент. — Опись я видел, а больше и знать ничего не хочу. Этот чертов Лоусон снова взялся за свое? Ладно, я в ваши игры не играю. Распишитесь.
Стрелок пробежал глазами по документу — речь шла о доставке и получении «неустановленных предметов», — поставил подпись там, где стояла «галочка», и сунул пакеты подмышки. В том, что оказался справа, находился полотняный мешочек с автоматом «хеклер-и-кох»; в том, что слева, — портплед со свето-шумовыми и дымовыми гранатами, девятимиллиметровым пистолетом «глок», боеприпасами в количестве, достаточном для снаряжения пяти магазинов, и полевая аптечка.
— И чтобы не было никакого недопонимания — пожалуйста, передайте это многоуважаемому мистеру Лоусону, — если какой-либо из данных «неустановленных предметов» будет использован в границах Германии, то и его, и вас, и всех прочих, кого он привлек под свое крыло, ждут большие неприятности. Старик ведь все еще живет в «добрых старых временах», да? От меня лично добавьте, что времена, когда мы здесь изображали из себя оккупационную державу, давно миновали. Как говорится, без обид и ничего личного, но убирайтесь-ка отсюда поскорей.
Ему указали на дверь, провели к лестнице, протащили через фойе и чуть ли не вытолкали из посольства.
На бумажные пакеты падали капли дождя. Он прошел по Вильгельмштрассе мимо немецких постовых, пробрался по лабиринту бетонных блоков, установленных на случай террористической атаки. Спорить с резидентом было бесполезно, хотя Стрелок и мог бы кое-что сказать. Дело в том, что ему нравился мистер Лоусон. Прогулка по Вильгельмштрассе, заполненной в этот час толпами спешащих домой госслужащих, давалась нелегко, и дело было вовсе не в двух пакетах. В ванной, перед завтраком, он долго стоял у зеркала, разглядывая интимную часть тела. Прошло три дня, но синяки оставались, радуя радужным разноцветьем. Стрелок не жаловался, нытиком не был никогда. И вообще он был чертовски доволен, что мистер Лоусон позвонил именно ему.
Стрелком он стал двадцать шесть лет назад, когда был молодым морпехом и смотрел на улицы Лондондерри через оптический прицел. От боевика ИРА, когда тот достал из багажника машины карабин М-1, его отделяло добрых одиннадцать сотен ярдов, и тем не менее пуля нашла цель. «Лучшей демонстрации снайперского мастерства я еще не видывал, — заявил потом командир роты. — Да ты, черт возьми, настоящий стрелок». Прозвище прицепилось да так и осталось. Он был Стрелком во взводе спецназа, когда женился на Леанне, был Стрелком в тренировочном центре Лимпстоун, когда женился на Мэвис, был Стрелком во время первой войны в заливе, когда женился на Адели. И остался им теперь, когда уже не был ни на ком женат.
Свернув с Вильгельмштрассе, он увидел вдалеке микроавтобус. Дождь усилился, но бумажные пакеты держались.
Тем, что теперь у него появилась наконец работа, тем, что бессмысленное прозябание в тесной однокомнатной квартирке на окраине Плимута закончилось, он был обязан Кристоферу Лоусону. Больше ему никто не звонил. Ни чертовы жены, ни дети. Друзей у него не водилось, и он убивал время, складывая фигурки солдат времен наполеоновских войн и ожидая звонка. Надо признать, одиночество в компании игрушечных солдатиков давалось нелегко.