- Руганью не возьмешь. На то ты и техник, дело знаешь. Ведь старательный же он парень, правда?
Я узнал неторопливый густой бас комиссара.
- В экипаже дружба нужна. Это - главное,-продолжал комиссар. - Не похлопывание друг друга по плечу, не начальственный окрик, а настоящая боевая дружба. Вот такая, о которой в газете вчера написали. О танкистах. Читал, наверное?
- Не читал. Некогда. Работы по горло. День и ночь у самолета.
- Совсем плохо. Газеты читать надо. А танкисты геройский [43] подвиг совершили. Экипаж ночью из-под носа у фашистов свой подбитый танк увел, да еще на буксире немецкий прихватил…
Комиссар полка подполковник Алимов прибыл к нам недавно. Невысокого роста, приземистый, плотный, в старой, видавшей виды кожанке, он по внешности скорей был похож на председателя колхоза, чем на политработника. Мне он с первого взгляда не понравился. После того как командир полка представил его личному составу, я подумал: сейчас комиссар речь держать будет.
Но подполковник только назвал свою фамилию, сказал, что рад служить в прославленном полку и надеется вскоре ближе познакомиться со всеми.
И вдруг на следующий день командир полка объявил, что группу самолетов на боевое задание вместо него поведет комиссар.
- Подполковник Алимов командовал эскадрильей. После тяжелого ранения переведен на политическую работу, - заметив наши недоуменные взгляды, пояснил командир.
Вылет в этот день был самым обычным. Нас не атаковывали истребители противника, зенитная артиллерия обстреливала в меру. Но воля ведущего чувствовалась. Флагманский стрелок-радист подавал группе команды четко и своевременно. Комиссар вел «девятку» плотным строем. Перестраивались хорошо, бомбили метко. Мы убедились, что подполковник - опытный, умелый летчик. Мне в душе было немного неловко за свою скоропалительную оценку.
Вскоре я познакомился с комиссаром ближе. Произошло это так. Все время я пытался разыскать свою мать. Много раз запрашивал Центральное справочное бюро по эвакуации, но получал неизменный ответ: «В списках эвакуированных не числится».
После освобождения моего родного города написал по старому адресу. И вот неожиданно получил письмо от матери. Сообщала, что жива, здорова. Эвакуироваться не смогла и хлебнула много горя в оккупации. Мы стали с матерью регулярно переписываться. Однажды она написала: «Спасибо вашему комиссару за хорошее письмо. Я рада, что тебя уважают товарищи, что живете и воюете вы, дорогие мои, дружно, хорошо. Спасибо вам. А еще от всей души спасибо твоим друзьям за [44] посылочку, которую они прислали. Желаю вам, родные, живыми быть и врага быстрее разбить».
- Что же вы, товарищи, не сказали мне ничего? - спросил я.
- Видишь, как оно получилось, - смущенно оправдывался Афанасьев. - Беседовал с нами как-то комиссар и намекнул, что неплохо бы письма и посылки коллективные послать некоторым родителям. Вот мы и послали твоей матери, да еще старикам Власова в Сталинград. Мы там сахар, консервы положили. В общем, мелочь разную…
Удивленный и растроганный до слез, благодарил я своих друзей…
Стало совсем темно. Уже на ощупь я поставил пулеметы, проверил, правильно ли их закрепил, закрыл люк кабины, и присел на землю немного отдохнуть. Не заметил, как подошел ко мне комиссар.
- Дело есть, - сказал он. - Пойдем вместе в столовую, поговорим.
Несколько минут мы шли молча.
- Непорядок у вас в экипаже, - сердито начал он. - Техник этаким царьком себя чувствует, грубит подчиненным. Моторист и оружейный мастер - молодые солдаты. Газет не читают. И тебя, как коммуниста, это не волнует… Непорядок, - повторил он. - Вот тебе поручение. Проведешь беседу с техническим составом. Расскажи о положении на фронтах, о боевых делах советских воинов. И о героях нашего полка расскажи. Подшивку газет в штабе возьми…
Через несколько дней я проводил первую беседу. Сначала никак не мог настроиться: говорил несвязно, повторялся. Но потом, когда речь зашла о людях нашего полка, я воодушевился. Рассказал о подвиге Челпанова, лейтенанта Леонтьева, командира звена Коломенского и многих других летчиков. На примерах показал, что во многом успешному выполнению боевых заданий способствует четкая работа технического состава.
Комиссар похвалил меня. После этого он часто давал мне поручения. Я проводил беседы, помогал штабным работникам оформлять наградные листы и даже начал записывать в специальной книге боевые дела полка.
С приходом Алимова жизнь полка заметно оживилась. Афанасьев организовал кружок художественной самодеятельности и готовил какую-то музыкальную интермедию. [45]
В эскадрильях теперь регулярно выходили «боевые листки». Их вывешивали на фанерных щитах прямо на стоянках самолетов.
Словом, в свободное от боевой работы время, жизнь в полку стала полнокровнее и содержательнее.
Недоигранная партия
Шел июль сорок третьего года. Сосредоточив в кулак огромное количество живой силы и техники, враг начал Орловско-Курское наступление, решив во что бы то ни стало сломить нашу оборону, взять в клещи советские войска и снова выйти к Москве. Теперь все знают, чем окончилась грандиозная битва. Советская Армия не только остановила наступление гитлеровцев, во наголову разбила их и сама перешла в решительное контрнаступление.
Но тогда было трудно. Разгорелось ожесточенное сражение. Ежедневно в воздушных боях участвовали сотни и тысячи самолетов. Днем и ночью фашистская авиация бомбила передний край обороны. Но несравненно сильнее были наши бомбовые удары. Советские бомбардировщики обрушивали на голову фашистов сотни тысяч тонн металла, штурмовики и истребители расстреливали колонны войск и техники. Рев авиационных моторов сливался с грохотом рвущихся снарядов, мин и свистом «катюш».
Нам ставили задание в день по шесть-семь раз. Мы должны были бомбить то скопления пехоты, то танки противника на исходной позиции, то его артиллерийские батареи.
С раннего утра до позднего вечера мы находились на полевом аэродроме, расположенном у опушки леса.
Так и сегодня. Уже с рассвета мы на аэродроме. Постепенно проходит сонливость.
Летчики, штурманы, стрелки-радисты и техники расположились на траве, еще мокрой от росы, в ожидании знакомой и всегда волнующей команды: «По самолетам!». Все в полной готовности: в комбинезонах и унтах, только без шлемофонов.
Штурман нашего экипажа лейтенант Гостев любит поспать. И сейчас, подложив под голову парашют, закрыв лицо шлемофоном, он сладко похрапывает. Я с командиром [46] старшим лейтенантом Усом играю в шахматы. Шахматы - его слабость. Когда его приглашали на партию распространенного у нас «козла», он неизменно отказывался.
- Вот шахматы - другое дело, - говорил старший лейтенант. - Это та же война, только на доске, а не в воздухе: недооценил противника, сделал неправильный ход - собьют.
Помню, как-то раз он предложил мне сыграть партию в шахматы. Я играл белыми и избрал свое излюбленное начало - ферзевый гамбит. Партию выиграл без особого труда. Командир нахмурился.
- Давай еще, - предложил он.
Выиграл я и вторично, хотя командир играл осторожнее. Третью партию старший лейтенант играть отказался, а на следующий день я видел, как он вынул из кармана несколько сборников шахматных партий и, расставив фигуры, начал разбирать комбинации. Командир готовился дать реванш. Через неделю он выиграл у меня партию. С тех пор я стал его неизменным партнером.
Сегодня старший лейтенант был особенно в форме. Играл сосредоточенно, обдумывая каждый ход. То и дело он тер себе виски и шарил по карманам в поисках папирос, забывая, что уже месяц, как бросил курить. Партия достигла наивысшего напряжения, когда в воздух взлетела ракета. Шипя и рассыпая огненные брызги, она очертила в голубовато-прозрачном утреннем воздухе дугу и сгорела, не долетев до земли.