Я посмотрел на самодовольное, улыбающееся лицо американца.
Скорее всего он ни о чем таком не думал. [64]
Кюстрин
В полку небывалый подъем. Летаем на бомбометание объектов, войск и техники, расположенных на вражеской территории. Теперь, как говорят у нас, и воевать веселее. И мне, оставшемуся без экипажа и до сих пор не включенному в боевой расчет, особенно обидно. Я уже давно здоров, летать мне разрешено, и вот - заменяю товарищей, временно выбывших из строя. Но уже недели две все здоровы, все на своих местах, и я - «безработный». Многих товарищей просил заменить их хоть на один вылет. Какое там: и слушать не хотят, не соглашаются!
А сегодня заболел радист командира звена лейтенанта Коломенского, и я полечу вместо него.
Ждем команды на вылет. Летчики оживленно беседуют, вспоминая прошедшие боевые дела. Такие разговоры сейчас можно слышать все чаще и чаще. Может быть, потому, что знаем - скоро конец войне, близка победа. Некоторые не прочь сгустить краски, преувеличить опасность, которой они подвергались, и свои заслуги.
В таком духе и ведет сейчас рассказ лейтенант Косыгин.
- Помнишь, Филипп, - обращается он к Коломенскому, - полет на Орел. Тогда тяжелый зенитный снаряд разорвался между нашими самолетами. Взрывной волной мою машину чуть не перевернуло.
- Ну, снаряд-то малокалиберный был, - поправляет Коломенский.
- Что ты! - удивляется Косыгин. - Точно, крупный. Но не в этом дело. Сразу же на наше звено навалились шесть фашистских истребителей, еле мы отбились от них.
- Не шесть, а четыре, - снова замечает Коломенский.
Все добродушно смеются, хорошо зная склонность Косыгина к преувеличению.
Я присматриваюсь к лейтенанту Коломенскому, с которым предстоит сегодня лететь. Он мне нравится. Стройный, всегда подтянут, аккуратен. Машину любит самозабвенно. И самолет будто понимает его: моторы работают ровно, развороты получаются плавные. Коломенский самый молодой летчик в полку, но уже давно командует эвеном. [65]
Штурман Коломенского, лейтенант Овечкин, в полку недавно. Это простой, общительный человек, только военного в нем мало. Когда я как-то обратился к нему «товарищ лейтенант», он поморщился и предложил мне говорить ему «ты»…
Наконец поднимаемся в воздух. Руки привычно вращают рукоятки настройки радиостанции. В телефонах знакомый шум передатчика. Нажмешь ключ - шум усиливается, отпустишь - затихает, словно волна большой силы, ударяясь о скалистый берег, откатывается, шурша по песку. Ровно стучит телеграфный ключ, посылая в эфир точки и тире. Радиограмма состоит из цифр. Там, на земле, с помощью радиосигнальной таблицы, они превратятся в слова. Командир прочтет донесение, примет решение…
Я сообщаю, что группа самолетов легла на боевой курс, докладываю о количестве истребителей, прикрывающих нас, и переключаю радиостанцию на прием. В телефонах стучит ключ наземного радиста. Он повторяет мою радиограмму. Теперь надо смотреть за воздухом. Три девятки самолетов идут друг за другом, с небольшими интервалами. Сегодня полк выполняет задание в полном составе. Сзади и с боков - истребители прикрытия.
Я окидываю взглядом всю армаду и невольно вспоминаю первые дни войны. Тогда, в лучшем случае, группу бомбардировщиков сопровождало два-четыре истребителя. Теперь же и количеством и качеством наша авиация намного превосходит немецкую.
Мы летим к городу Кюстрин, расположенному на берегу реки Одер. Внизу - сплошное море разлившейся воды. Это Одер вышел из берегов и затопил окрестности на много километров вокруг. Линия фронта рядом с городом, но точно на картах она не обозначена: части Советской Армии непрерывно продвигаются вперед.
В центре города - крепость, где засели гитлеровцы. Наша задача - выбить их оттуда, разрушить укрепленный район.
Подходим к цели. Командир решил бомбить город с небольшой высоты. Вдруг один из снарядов зенитной артиллерии разрывается под правой плоскостью нашего самолета. Машину подбрасывает. Сверху повреждений никаких не видно. Но, взглянув в нижний люк, я вскрикиваю: снизу капот мотора разворочен снарядом. Рваными клочьями торчит дюралюминиевая обшивка. По ней густыми [66] струями стекает масло. Красноватые языки пламени лижут мотор. Не везет! Летчику сейчас положено аварийно сбросить бомбы, выйти из строя и, развернувшись, пойти на посадку. Пока что это просто - через несколько минут мы будем на своей территории.
Но Коломенский продолжает вести самолет по прямой на запад. Едкий дым наполняет кабину. Неужели не видит? Я включаю переговорное устройство.
- Товарищ командир, горит правый мотор!
- Вижу. Передай командиру полка, что сброшу бомбы по цели, а затем пойду на вынужденную посадку.
Спокойствие и уверенность командира передались и мне. Штурман начал прицеливаться перед бомбометанием.
- Влево немкого, Филипп, не качай, - сказал Овечкин летчику и закашлялся. - Фу, черт! Дыму сколько. Открой форточку.
Он сказал это так спокойно, словно сидел не в горящем самолете, а где-нибудь на кухне. Форточку колпака Коломенский, наверное, открыл, потому что Овечкин перестал кашлять.
Бомбы, наконец, оторвались. Коломенский резко развернул машину влево, в сторону работающего мотора. Мы летели на свою территорию. Теперь и дым, наполнявший кабину, казался не таким удушливым, и пламя словно стало меньше. Самолет шел над лесом. Здесь где-то должна проходить линия фронта. Все уменьшая скорость, самолет стал снижаться. Коснувшись земли фюзеляжем, он пополз, разворачиваясь вправо. К нам бежали люди. Не ожидая команды, они стали забрасывать пламя комьями влажной весенней земли. Кто-то, сняв с себя ватную куртку, набросил ее на то место, где особенно сильно пробивалось пламя. Сразу еще десятки ватников полетели на мотор. Пожар был ликвидирован.
Когда Коломенский осматривал самолет, к нему подошел офицер со знаками различия сапера и поинтересовался, как скоро можно восстановить машину и что нужно ремонтировать. Коломенский охотно пояснил:
- Техники приедут завтра. Снимут погнутые винты, поднимут самолет, выпустят шасси, может быть, заменят мотор. В общем, дня через три-четыре снова будем бомбить.
Сапер удивленно покачал головой.
Техники прибыли этой же ночью. К вечеру следующего [67] дня самолет уже поднялся в воздух и взял курс на свой аэродром.
А утром мы снова вылетели на боевое задание.
Победа
Как только стемнеет, начинают гудеть моторы. Гул их мощный и чистый. Словно один гигантский многомоторный самолет кружится и кружится над головой. Спать не хочется. Мы лежим в землянке и думаем о тех, кто летит сейчас на запад бомбить последний оплот фашистов - Берлин.
Сколько же их? Вероятно вся ночная авиация фронта сейчас в воздухе. Но ведь это только один фронт…
Ровно гудят моторы. Завтра и наши голоса присоединятся к ним. Утром мы полетим на Берлин. Врагу будет нанесен еще один сокрушительный удар. Быть может последний. А там победа. В том, что она близка, уверен каждый из нас. Но никто не произносит заветного слова. Да и не нужно. Ее дыхание чувствуется во всем. Вот и сейчас Тихонов рассказывает о своей довоенной профессии. Он геолог, немало поколесил по стране. Слушаешь его и будто видишь дальневосточные сопки, поросшие вековыми кедрами, крутые тропы, убегающие к кратерам потухших вулканов, реки, где на дне поблескивает золотоносный песок… Киселев присел в сторонке, задумался над раскрытой книгой. Мысли его далеко, наверное, в родном владимирском колхозе. Может быть, он видит сейчас необозримые поля пшеницы, наполненные сухим полновесным зерном элеваторы, слышит гул комбайнов… Сталинградец Власов вполголоса рассказывает что-то о родном городе.