Мадмуазель Буранова с недоумением взглянула на спутника. Тернов рассмеялся:
— Вопрос у меня лишь один: относительно вашего коллеги мсье Сыромясова…
— Дон Мигель у нас более не служит, — не дослушав следователя, ответил Мурин и, сделав знак метрдотелю, добавил: — госпожа Май Сыромясова уволила, он нам не коллега.
С явным облегчением репортер «Флирта» повлек спутницу в другой конец зала. Рядом с ними, помогая выбрать столик, семенил метрдотель.
Павел Миронович не сразу осознал услышанное. А осознав, взглянул на Лапочкина.
— Что скажете, Лев Милеевич?
— Что тут сказать? Мадмуазель Буранова кого-то мне напоминает… Лицо знакомое… Есть еще одно подозрение.
— Какое, не томите!
Однако томиться следователю все же пришлось: официант принес заказанные котлетки из рябчиков, декорированные свежей зеленью и моченой брусникой, деликатно расположил тарелки перед клиентами и почтительно склонил голову с прилизанным пробором набок: не будет ли еще каких приказаний? Только дождавшись, когда официант удалится, Лапочкин снова заговорил:
— Случайно ли здесь они появились? Все-таки в этом факте есть большая странность.
— Да какая там странность! — воскликнул с досадой Тернов. — Конечно, журналисты без конца нам попадаются на пути, но такова их судьба, носятся, как очумелые, по городу, вынюхивают что-то, разведывают…
— Вот именно что вынюхивают, — Лапочкин понизил голос, демонстративно отвернувшись от стола, за который уселись Мурин и его спутница. — Вы, Павел Мироныч, посматривайте за ними, так, искоса, изредка, натурально, чтоб в глаза не бросалось… А я пока буду вам свои соображения излагать.
— У вас появились какие-то соображения? Прямо здесь? — неприятно поразился молодой начальник.
— Есть, Павел Мироныч, возникли. — Помощник выдержал нарочитую паузу, сосредоточенно прожевал кусочек котлетки. — Может ли быть так, что этот Мурин за нами следит?
— Глупости, — с ходу отверг первое соображение Тернов, — он из всех флиртовцев самый вменяемый. Скажу больше: сегодня впервые вижу его с дамой. Раньше даже не задумывался, женат ли он? Слишком он какой-то… не… легкий… Ну, не знаю, как точнее выразиться…
— Понимаю, понимаю, — подхватил Лапочкин, — смысл ясен. А что они сейчас делают?
— Ничего, едят, беседуют… Кажется, Мурин достал из кармана какую-то фотографию, протянул даме…
— Так вот, вы наблюдайте, а я продолжу. Второе соображение. Господин Мурин сведущ в науках. В том числе и в химии. Вполне мог и отравить этого Трусова, мог и морду медвежью изготовить.
— Зачем? — Павел Миронович, на миг забыв о мадмуазель Бурановой, о котлетках из рябчиков, о поданном к ним «Шато-Икеме», с неприкрытым интересом уставился на своего помощника.
Глаза Льва Лапочкина горели, на щеках выступил румянец.
— Не знаю, — честно признался он. — Однако вспомните последний номер их проклятого журнала.
— И чего там? — нелюбезно поторопил помощника следователь.
— Так там же этот Мурин писал о венерологе Самоварове, помните?
— Не помню.
— А я помню! — торжествующе зашипел Лапочкин. — И даже не про самого венеролога, а детали — они-то и есть самое существенное. Там на полу в приемной лежала шкура медведя! Помните?
— Э-э-э, да, было, — в растерянности согласился Тернов, — а не белого ли?
— Неважно. Из белого всегда можно сделать бурого, если с химией знаком. А если шкуру во время погрома подпортили, венеролог мог подарить ее Мурину как сувенир. Кстати, что делают наши голубки?
— Ничего не делают, фотографию мадмуазель положила в ридикюль, теперь пьют и разговаривают.
— А на нас смотрят?
— Вроде нет. Мадмуазель-то точно не смотрит.
— Возможно, маскируют свой интерес показным безразличием. Так часто бывает.
Оба сыщика сосредоточенно предались трапезе, они пережевывали воздушные котлеты с тщательностью, способной убедить любого соглядатая в том, что кроме еды в настоящее время их ничто не волнует. Однако Тернов не выдержал:
— Правильно ли я вас понял, Лев Милеевич? Вы полагаете, Мурин подарил Сыромясову самоваровскую морду белого медведя, перекрашенную в бурый цвет?
— Версия, только версия, — пробормотал искушенный дознаватель, на собственном опыте ведая, как тернист путь к истине.
— По-вашему, Мурин знал о содомитских наклонностях нашего арестанта?
— Не исключено.
— А госпожа Май?
— И госпожа Май знала. Она-то все и придумала.
— Что — все?
Увидев, что миловидные черты начальника исказила недовольная гримаса, Лапочкин поспешил с ответом: