— Господин Матвеев, — завел Фалалей, присаживаясь на свободный стул, — я был бы вам очень признателен, если бы вы рассказали мне о достоинствах спортивной борьбы. Мсье Соколов рекомендовал вас как превосходного знатока.
Инженер, которому Фалалей вроде бы понравился, согласно кивнул и опорожнил бокал.
— Господин Черепанов, рад нашему знакомству. Весьма польщен рекомендацией мсье Соколова. Как я понял, вы собираетесь заниматься спортом?
— Да, да, собираюсь, — подхватил воодушевленно фельетонист.
— Тогда я могу вам многое рассказать, — ответил инженер, раздвигая в улыбке чрезмерно яркие губы, их чувственную красоту не скрывала охватывающая полукольцом подбородок короткая растительность, смыкающаяся с приподнятыми концами усов, a la Henri Quatre, — могу нарисовать перед вами умопомрачительно прекрасные картины и ввергнуть вас в бездны ужаса. Я вижу, вы несколько моложе меня, и я, как старший товарищ, смог бы вас предостеречь.
— А разве здесь есть опасности? — притворно изумился Фалалей.
— Здесь слишком много лишних ушей, — инженер качнулся к собеседнику, — приглашаю вас к себе домой на ужин. Супруга будет рада. И поужинаем. И продолжим разговор… Располагаете ли вы временем?
— О да! Располагаю! — Фалалей едва скрывал охватившее его ликование: вот как ему повезло, вот каким точным оказался его расчет!
— Тогда идемте, — господин Матвеев поднялся и, снова качнувшись, ухватился за локоть Фалалея.
— А ваш друг?
— Проспит до утра, — равнодушно обронил инженер, — истинный виртуоз. Так и проснется — с бокалом в руке. Не беспокойте его. Утром ему будет чем опохмелиться.
Господин Матвеев оказался действительно приятнейшим человеком и всю дорогу, пока они катили в санях по ночному Петербургу, развлекал гостя анекдотами о неверных мужьях и женах. По дороге хмель слабел, и Фалалей чувствовал, что собеседника охватывает озноб.
Когда они вошли в дом, где проживал господин Матвеев, и поднялись на второй этаж, Фалалей уже считал нового знакомца едва ли не лучшим другом.
Каково же было его изумление, когда этот друг, не дав ему снять пальто в прихожей, вынул из кармана черной касторовой шинели пистолет и, наставив его в грудь гостя, произнес раздельно и яростно:
— Теперь, негодяй, ты умрешь мучительной смертью — самой долгой и мучительной из возможных.
Глава 10
Ночью безумств завершился понедельник и для следователя Казанской части Павла Мироновича Тернова. Хотя безумства эти были отнюдь не того приятного рода, какими обычно сопровождались свидания с милой Лялечкой.
Ничего, казалось, не предвещало бури, когда в предвкушении встречи с подружкой Тернов покидал следственное управление, — ну, может, только начинающаяся метель, затянувшая мутной пеленой бледные фонари, и без того кое-как рассеивающие тьму февральских улиц. Ему хотелось избавиться от неприятного осадка, весь день лежавшего в душе, травмированной безобразной сценой, что открылась его взору в проклятом «Бомбее». Ему хотелось стряхнуть с себя омерзение, которое вызывали у него и пострадавший, и задержанный. Слишком сосредотачиваться на причинах преступления смысла не имело: и так в общих чертах картина складывалась ясная. Преступник застигнут на месте преступления. Труп налицо. Преступник запирается, но вскоре заговорит, как только на очной ставке пред ним предстанут его сообщники-флиртовцы. Особые надежды Тернов возлагал на Ольгу Леонардовну Май: женщина хоть и циничная, но здравомыслящая. Едва почует, что хвост в капкан угодил, сразу понятливей станет лиса, а это и есть почва для компромиссов, посредством которых можно и журнал сохранить, и преступника изобличить и наказать. И самое главное — самой госпоже Май выйти сухой из воды.
С такими мыслями ехал Павел Миронович к своей пассии. Лялечка встретила его в несколько чрезмерном возбуждении, отчего была несказанно хороша. Она принимала соблазнительные позы, перегибалась, стремясь продемонстрировать не стесненные корсажем прелести: то пышное бедро, то высокую грудь. Демонстрируя новое, воздушное платье из дымчатого газа, с глубоким — даже несколько чрезмерным — декольте, она капризно требовала, чтобы ее Павлуша немедленно признался, что она лучше всех, что в Петербурге ей нет равных. Потом приподняла отделанную бисером юбку, заголив ногу в ажурном чулке, и Павел Миронович уже решил, что в театр можно и припоздниться. Но едва пылкий любовник шагнул к игривой красавице, желая заключить ее в объятья, она тут же отпрыгнула, дабы он, упаси Бог, не помял чудо портновского искусства. Неужели ее так волновал предстоящий визит в театр? Или возбуждало новое платье из глупых драпировок? Или он, Тернов, все-таки волновал ее сильнее театра и наряда, и она разгорячилась не только в предчувствии того, как она будет смотреться на фоне витражей, в отсветах хрустальных люстр и матовых ламп в уютном елисеевском театре?