Он покинул миссис Смит уже в третьем часу ночи. Спускаясь по лестнице, в холле первого этажа увидел дожидавшегося его хозяина гостиницы, молодого крепкого парня-швейцара и юркого человечка с бегающими глазами. Впрочем, и руки последнего ни минуты не оставались в покое: то лезли в карманы, то теребили полу дрянного пальтеца или шарф, то потирали одутловатый нос с красными прожилками, то смахивали невидимые крошки с уголков дряблого плоского рта…
— Господин следователь, ваше приказание выполнено, — хозяин гостиницы Чудин выступил вперед и протянул Лапочкину бумажный пакет, перевязанный бечевкой. — Готов служить чем могу.
Дознаватель сдержанно кивнул и бросил хмурый взгляд на швейцара и пьяницу.
— Простите великодушно, — согнулся в поклоне швейцар, — не откажите в любезности. Вопросец имеется.
— Смотря какой, — Лапочкин насторожился.
— Заступил я сегодня на дежурство. Никаких происшествий не было. Но постояльцы почему-то весь день спрашивают у меня, о каких таких медведях прислуга шепчется?
— Глупости говоришь, Сеня, — оборвал парня Чудин. — Нечего уши развешивать.
— Так я и хотел спросить, как это понимать? То ли медведь кого убил, то ли самого медведя убили? Тревожно как-то, не по себе.
— Вот что, Сеня, — Лапочкин покачал головой, — парень, я вижу, ты молодой, серьезный, умный. И ум у тебя пытливый…
— Да Сенька в тысячу раз лучше злобного Кузьмы, — встрял пьяница, — я про Кузьму, сменщика его, говорю. А меня зовут Чакрыгин, Евграф Иваныч. Ветеран «Бомбея».
Лапочкин скользнул глазами по пьянице и продолжил:
— При твоем, Сеня, уме и пытливости ты бы мог запросто и догадаться, о чем шла речь. В девятый номер вселился постоялец. Заболел инфлюэнцей. Отвезли его в больницу. Несли четверо — такой упитанный, как медведь. Вот и все.
Чакрыгин противно захихикал и принялся потирать ладони.
— А вы, милостивый государь, почему не отправляетесь к себе? — насупился дознаватель.
— Да вот прикидываю, не перепадет ли мне из этой истории какой куш?
— Где вы служите, господин Чакрыгин?
— Службу еще только приискиваю. Требуется время, поскольку протекции нет, — пьяница явно лгал, но лгал с удовольствием.
— А из каких средств вы платите за постой?
— Из случайных средств, — осклабился красноносый господин, — но вполне достойных в глазах общества. Иногда средства просто нахожу на дороге.
— Врет он все, господин следователь, — вступил Чудин, — в картишки дуется, мошенничает по-мелкому.
— Все в рамках закона, ни на вершок от уголовного уложения не отступаю, — принялся извиваться ветеран «Бомбея». — И не всегда вру.
— Так значит, вы иногда что-то находите прямо на дороге? — спросил после многозначительной паузы Лапочкин. — И сколько?
— Ну, это смотря как дельце обтяпать, — Чакрыгин захихикал, — от служителей закона скрывать мне нечего. Поэтому говорю как на исповеди приятному собеседнику. Тем более и спать мне еще не хочется. Могу продать это что-то. А могу и в полицию обратиться. В полицию, конечно, опаснее, но зато и сорвать в случае удачи можно больше.
— Поразительный цинизм, — пробурчал Чудин. — Если б не коммерция, таких постояльцев и на порог бы не пускал…
Лапочкин пытливо смотрел на вертлявого человечка и никак не мог решить, намекает ли этот тип ему на то, что готов продать какие-то сведения? Или болтает?
— Ну что ж, — помощник следователя угрожающе нахмурился, — насчет приятности посмотрим, а спать я тоже не хочу. Пусть эта ночь станет ночью исповедей. Ведите меня в свой номер, господин Чакрыгин.
— С удовольствием, — кисло ответил пьяница, — но у меня не прибрано и вообще, угостить вас нечем….
— Если позволите, господин Лапочкин, — встрепенулся хозяин гостиницы, — что-нибудь придумаем, сию же минуту.
— Отставить, — бросил дознаватель и уверенно двинулся в конец коридора первого этажа. Чакрыгин поспешал за ним.
В номере постояльца застоялся какой-то неприятный запах. Ничего, кроме казенной мебели, здесь не было, да и та уж просилась на свалку, но, видно, рачительный хозяин гостиницы приспособился и конуру сдавать за бесценок.
— Присаживайтесь, господин следователь, — Чакрыгин подвинул гостю ободранный стул и тоже уселся напротив, на колченогий табурет.
— Я слушаю вас, — сурово изрек Лапочкин. — Мы говорим без протокола. И без свидетелей.