— Наглая тварь! Развратник, душегуб! Циник и мазохист! Как все это понимать? О чем вы говорите?
— Заключенный просит вас, ваше высокоблагородие, несколько листов чистой бумаги.
— Но вчера ему бумагу выдали!
— Уже кончилась, — надзиратель опустил глаза. — По крайней мере, так утверждает заключенный.
— Он утверждает! — Павел Миронович воздел руки к потолку. — Он утверждает! Ну а если он утверждает, то, скажи мне на милость, как она могла кончиться? Он написал признательные показания? Почему я не вижу их на своем столе?
— Не могу знать, ваше высокоблагородие, мое дело — передать просьбу подследственного по инстанции.
— Может, он бумагу пустил для того, чтобы комфортнее посещать отхожее место?
— Не могу знать, не видел.
— Тогда, возможно, он ею питается? Может, это особая потребность извращенной личности: пожирать каждый день по фунту писчей бумаги?
— Стол подследственного свидетельствует, что он привык питаться хорошей пищей, а не бумагой. Час назад ему прислали передачу: ананас и клубничное мороженое.
Тернов сцепил зубы и продолжил буравить надзирателя взглядом. Поведение подчиненного казалось Тернову подозрительным, но понять причину своей неприязни он не мог.
— Ладно, — изрек следователь, — вот тебе пять листов бумаги. Если признательных показаний не будет, то, клянусь, завтра же запрещу все передачи. Тем более обжорство изысканными блюдами и экзотическими фруктами. Клянусь, посажу на черный хлеб и воду. Так ему и передайте.
Надзиратель облегченно вздохнул, козырнул и удалился.
— Нет, вы видели такой разврат, Лев Милеевич? — усаживаясь в свое кресло, обратился, как ни в чем не бывало, Тернов к помощнику. — Видали? Какая наглость! Ни признаний, ни сожалений о погубленной жизни, ни раскаяния… Одно стремление к чревоугодию и наглое пренебрежение законностью. Устроили здесь, понимаешь ли, французский ресторан. Чего бы и не посидеть в камере? Комфорт, тишина, любовницы не домогаются.
— Любовницы? — заинтересовался Лапочкин. Он прошел к столу начальника и уселся на стул. — Вы говорите о любовницах Сыромясова?
— О них, голубушках, о них.
— Но, судя по всему, господин журналист склонен к однополой любви в извращенной форме…
— Склонности у него разнообразные, — поморщился с досадой Тернов, — а любовница его заботливая сегодня брюки своему Мишутке принесла. С минуты на минуту жду, что явится еще какая-нибудь из его пассий: с куафером и банщиком.
— Вы шутите, Павел Мироныч, — догадался Лапочкин. — А у меня есть новости. Только прикажите курьеру наведаться в ломбард с этой вот квитанцией, надо изъять вещественное доказательство.
Отправив дежурного курьера в ломбард, следователь выслушал краткий отчет помощника.
— Я вот что думаю, Павел Мироныч, — завершил свою исповедь шустрый дознаватель, — надобно получить образцы почерка всех, кого мы подозреваем в причастности к преступлению в «Бомбее», да сличить их с почерком записки из кармана сыромясовских брюк. Тогда хотя бы одного сообщника установим точно. И ему не удастся отпереться. Скорее всего, это кто-то из обитателей или работников гостиницы.
— Согласен, Лев Милеевич, — важно кивнул Тернов, — займитесь этим сами. Вы и так уж порядком набегались, надо и отдых дать ногам.
Растроганный Лапочкин почувствовал, что он действительно устал, но не столько из-за беготни, сколько из-за психологических передряг.
Он встал, намереваясь отправиться в ближайший трактир и пообедать, однако до дверей дойти не успел, потому что в проеме возник дежурный и возвестил:
— Господин следователь, к вам дама. Просить?
Лапочкин обернулся к Тернову. Тот подмигнул старому служаке с хитрым видом, будто без слов говоря: так я и знал, что еще одна сыромясовская пассия явится!
Но в кабинет следователя вошла дама в возрасте, даже отдаленно не похожая на пассию томящегося в камере предварительного заключения обозревателя мод. Миссис Смит скользнула равнодушным взглядом по Тернову, затем повернулась к оторопевшему Лапочкину и повелительно произнесла:
— Господин Либид еще в поезде мне говорил, что добиться своей цели я могу через сеть магазинов индийского чая. Поэтому вы сейчас же должны поехать со мной в Коломяги. И не забудьте взять револьвер.
Глава 16
Впервые в своей жизни разбитной фельетонист впал в панический ужас. Не разбирая дороги, Фалалей мчался по вечернему городу, умудряясь избегать слишком освещенных мест. Вслед ему неслись редкие, ленивые свистки городовых, немногочисленные прохожие с удивлением оборачивались. Еще бы, не так часто в февральскую стужу, приправленную вьюгой, увидишь человека с непокрытой головой, огромными прыжками передвигающегося по мостовой. Не вор ли? Почему так резво бежит с шубой в руках?