– Нет Стахан, - сказала я твёрдо. – Ни бездомной, ни сектанткой с переписанной на главу секты квартирой, я никогда стать не хотела.
Почувствовала, как Стахан захлопнулся. Вечер душевных откровений объявляется закрытым.
И поняла, как-то обреченно и до конца себе не веря, что вот оно – начало конца. Я запомнила эти циклы качания на волнах ещё со своим трактористом. Когда не что-то злит, а человек находит повод, из пальца его высасывает, чтобы зацепиться, раниться, обозлиться и этой злостью оправдать пьянку.
«Все люди разные, все разные» - шептала я себе как мантру, и как-то сама себя смогла уговорить-заморочить.
«Твой волк в лес смотрит, можешь прекращать кормить» - прорвался сквозь морок самоуговоров голос разума. Но я не готова была ему поверить.
Тут отмечу, что Стахан как-то легко расположил к себе и Нину Прокофьевну. И Зинаиду Петровну.
Нина Прокофьевна с нами периодически чаёвничала. И природная мужская сила, сдержанные движения, угрюмая молчаливость, а также добротный ремонт растопили её старческое сердце. И, иногда, она даже с ним заигрывала. Как будто прутиков в зверя тыкала. И очень от этого веселилась.
Несколько раз Стахан встречал меня с работы. На фоне размаха его плеч я смотрелась хрупкой. Увидев нас впервые вместе Зинаида Петровна дар речи потеряла.
А потом на работе все чаще стало звучать:
- И как ты его разглядела? Ты его держи. Такого мужика отхватила!
И в её словах я вновь чувствовала… обесценивание. То я была неполноценной по признаку отсутствия мужика. Теперь вот сама по себе недостаточно хороша и должна бояться его потерять. Как будто он мне одолжение делает, находясь в отношениях со мной. И я должна как-то компенсировать разрыв.
А «разрыв» тем временем рос. Стахана повысили на работе. Фундамент под баню был залит и потихоньку обрастал каркасом. А я все чаще замечала на себе раздраженные и брезгливые взгляды.
Однажды я приболела. Температура. Жар. С трудом на ногах держалась. Пришлось взять больничный. Стахан пришел с работы и сделал чай с мёдом, лимоном, сел на край кровати и протянул мне чашку со словами:
- Вот, выпей. И прибраться надо будет. А то дома совсем грязно.
- Не сегодня, - тихо простонала я.
- Сегодня, - твёрдо сказал он. – Ты на работу сегодня не ходила. На уборку сил должно хватить.
- Я не могу, - сказала в ответ.
- Я тоже не могу все один, - ответил он. – И работать. И строить. И готовить. И дом вести. Твой вклад нужен.
И так он на меня насел, что проще оказалось убраться, чем мне обессиленной сопротивляться его напору. Я чувствовала себя выжатой, униженной и растоптанной.
Наверное, Зинаида Петровна была бы рада. Вот я, превозмогая себя, удерживаю подле себя Стахана.
Но даже это не было для меня так убийственно печально и унизительно, как ставшие промелькивать у Стахана косые взгляды на мою фигуру. Пару раз я заметила, как он с отвращением смотрит на мой живот. Мое тело как будто стало ему неприятно.
- Похудеть бы тебе, - протянул он как-то.
Он как будто провоцировал меня на претензии, обиды и агрессию. И я чувствовала, что если дам ему желаемую реакцию, то он разыграет эту карту не в мою пользу. Я притаилась. Старалась не отсвечивать и уйти в свою параллель. Надеялась, что вырулим и кризис минует. Но, кризисы не минуют в тишине. В тишине они затягиваются.
Тем временем Нина Прокофьевна пригласила нас на медовый спас в гости к своему мужчине. Она в очередной раз заехала. И не успела я ответить, как Стахан согласился.
Со словами «ну вот и отлично» Нина Прокофьевна улетела.
А я подумала, что отличного мало. И оказалась права.
7. ЭТО УЖЕ НЕ ЗВОНОЧКИ, А ПОЛНОЦЕННЫЕ КОЛОКОЛА
Медовый спас мы со Стаханом отмечали в гостях у Нины Прокофьевны и её хахаля – сморщенного худощавого мужичка с замашками интеллигента и чуть-ли не Набокова. Он говорил о месте женщины в семейной иерархии. И пытался то ли запозорить Нину Прокофьевну, что она его не обслуживает в бытовом плане (стирка, глажка, готовка), и ему приходится нести это бремя на себе. И вот он справляется, как может, в ущерб великим свершением.
Но Нину Прокофьевну запозоришь, как же, держи карман шире – где сядешь, там и слезешь, ещё и должен останешься.
Нина Прокофьевна его царским замашкам умилялась. Рассказывала о своих грандиозных планах и открытиях, которые совершает вместо стирки и глажке и о том, как она счастлива, что они не живут одним домом, а то быт бы сжевал все ее счастье. Признавать, что он (красавец-интеллигент за семьдесят) и есть её счастье категорически отказывалась, чем ранила душу избранника.