Никуда бы он, конечно, не делся, причём даже без хождения пострадавшей в политотдел. Женсовет. Не работал даже, а действовал. С неумолимостью прокатного стана. Однако - война. Улетел ясен сокол, да не вернулся. Из них никто не вернулся. И не вернётся, надо думать. Это из тех, что мост бомбить. Без прикрытия. Девица же сирота, из местных. Родители сгинули незадолго до воссоединения, в ходе пацификации. Что такое? Ах, пан не знает, откуда ему, конечно.
Оказалось, миротворческие миссии далеко не америкосы изобрели. С прочими общечеловеками. Когда поляки - между нами, нация более чем своеобразная - доставали местных уж очень круто, те их резать начинали слегка и постреливать. Тогда приезжали бравые польские жолнежи и приводили к миру. Всё, всех и вся. В свойственной им непринуждённой манере. С ними и гражданские, из националистически настроенных добровольцев, разумеется. Эти, так вообще... Поляки, как оказалось, вообще неслабо отметились. И здесь, и на Украине. Всё им велика Польша грезилась, "от можа и до можа". В смысле, от Балтийского моря до Чёрного. Одни осадники чего стоили. Это когда приезжает польский крестьянин, часто из дембелей, и осаживается на землю. И совсем его не заботит, что на земле этой кто-то до него уже был. В общем, когда полчёк сюда перебрался, она к нему и прибилась. Работящая да старательная.
Ей тогда четырнадцать было, сейчас аккурат шестнадцать, следовательно. Ицхакович тоже в печали. Ну, дочка не дочка, а заботился о ней. В том числе и он. Вроде как дочь полка. В хорошем, то есть, смысле.
И тут мне вдруг так жалко её стало. Милую да несчастную. С намечающимся уже животиком... До того, что вдруг совершенно идиотская мысль в темечко клюнула. У меня такое бывает. Спонтанные решения и поступки. Как правило, что интересно, верными и правильными оказывались. Во всяком случае, до сих пор. В долгосрочной перспективе, что особенно важно. На подобную тему, впрочем, впервые. Ну, надо же когда-то и начинать.
Когда высказал свою идею Ицхаковичу, тот сначала охренел... Потом задумался. Затем произнёс: "Знаете, молодой человек, а это таки выход. Только вы же ведь должны представлять себе - это же такая ответственность!" Какая ответственность? Я здесь как мотылёк, подул ветерок - и меня уже нет, как в той песне поётся. Пелось. Или будет петься. Или не будет теперь. Неважно. А так дитё хоть с папашей будет. Законным. Плюс аттестат. Пошёл уговаривать. Ицхакович.
Возвращаются вдвоём. Минут через пять всего. Девица смотрит на меня... странно смотрит. Вообще-то как на идиота. Но с надеждой. Некоторой. Не плачет, и губки подобрала. В узкую жесткую линию. Беззащитность и сила, нежность и жестокость. К себе и другим. Коль с самого детства жизнь не малиной, некоторая практичность... становится свойственой.
Топаем вместе на КП. Объясняю переминающемуся с ноги на ногу Сиротину суть вопроса. Тот в недоумении. Народ так вообще... в полном дауне. Минут пять потребовалось, чтоб только довести до них серьёзность намерения. И его же окончательность. Тут начинается возня - что, да как. Объясняю ситуацию. В особых условиях командлир части действительно имеет право исполнять акты гражданского состояния. Большей частью, разумеется, регистрацией смертей. Вследствие естественного убытия личного состава. Но и браков - тоже! Здешнего приказа номера не знаю, конечно - но должен быть! Ага, точно, вот и сверчёк, штабная крыса, подтверждает - что-то такое слышал. А вот как - не знает никто. Зато я знаю. Прошу книгу. Приказов. Ошалевший от проблемы сверчёк машинально протягивает. Раскрываю, беру ручку - совершенно идиотскую конструкцию с чернильницей непроливайкой в довесок - пробую на листке. Ничего. Если немного. А много и не надо. Вслух поясняю...
- Настоящим приказываю зарегистрировать брак младшего лейтенанта Малышева Константина Ивановича и гражданки - как зовут гражданку? - Фрося... - Ефросинья, хорошее имя, только фамилия нужна, и отчество, по возможности - ага - Кобылкиной - круто - Ефросиньи Петровной - фамилию оставляем, или? - Или... - пожелавшей изменить фамилию на Малышева, и объявляю их мужем и женой, на что новобрачные согласны, о чём и расписываются. Свидетели - записал свидетелей, Ицхаковича с Жидовым - Командир в/ч пп 62317 майор - место для подписи - Сиротин В.Ф." Расписался. Фрося тоже. Свидетели. И командир - А, ну вас на фиг всех! - тоже. Отдаю мымре с машинкой, что поблизости ошивалась, чтоб выписку исполнила. Теперь документы.
- Фрося, паспорт!
Записываю. От руки. "Приказом командира в/ч пп 63317 N 239 от 28 июня 1941 года зарегистрирован брак с младшим лейтенантом Малышевым Константином Ивановичем, - Командир в/ч пп 62317 майор - место - Сиротин В.Ф." Подпись - есть, печать, поданную совершенно деморализованным моей запредельной борзотой сверчком - чпок, теперь на выписку - подпись есть, печать гербовая круглая - чпок, вверху угловой штамп - чпок. Себе потом. Если соберусь. Девушка всё хлоп - и в сумочку. Небольшую такую, корявенькую. Чёрного цвета. С замочками вперекрёст на металлических шинах. Но держит крепенько. Прижав к немелкой груди. Две минуты молчания. Первым очнулся Сиротин. Как и положено старшему. По занимаемому посту. Поздравлять, однако, не стал.
- Кстати, Костик, там комиссар комсомольское собрание проводит. Хочет тебя там... Видеть, в смысле. Приглашают. Вот.
Жест руки недвусмесленно указывает направление. Чмокнув свежеприобретённую супругу в тугую щёчку, следую. Тут же, в здании штаба. Дверь в конце коридора, за которой слышно невнятное бубнение. С подобным не сталкивался никогда, но знаю, что манкировать этими делами не следует. Здесь и сейчас - во всяком случае. Постучавшись, толкаю недовольно проскрипевшую что-то в ответ дверь, выкрашеную в кирпично-бюрократический оттенок. Довольно большая комната. С могучим воинским духом тридцати не очень часто моющихся, но обильно, по летнему времени, потеющих парней, носящих, к тому же, сапоги, пользуемые преотменнейше вонючим гуталином. Лица тут же оборачиваются ко мне. Все вместе сидят по стульям, напротив - рыл пять, один стоит, выступающего прервал, наверное. Своим явлением. Народу. Спиной ко мне, у входа, с видом контролирующей инстанции довольно молодой ещё мужик со знаками различия батальонного комиссара. Внешность которого однозначно подсказывает мне, что в плен ему не стоит попадать сразу по двум соображениям. Комиссарскому, то есть, и пятому.
Тут же начались шаманские пляски. Во-первых, оказывается, просто так зайти - типа, на огонёк - категорически невозможно. Сначала в президиум - оказывается, парни что напротив всех, это называется президиум - должно поступить предложение от кого-то из присутствующих. В моём случае - от прыщавого золотушного недоноска в форме рядового. Потом председатель в президиуме, он же комсорг, дитя немногим постарше, комвзвода охраны, кажется, поставил вопрос на голосование. Потом у меня попросили назвать номер комсомольского билета. Костик, оказывается, помнил его. Наизусть. Надо же... Слава богу, комсомольский значёк не забывал отвинчивать-привинчивать при смене шмоток. Вместе с крылатым значком училища пилотов. ВВС РККА. Парашютный летуны почему-то всегда считали западло носить.
Как выяснилось, мне надо было сразу встать на учёт в здешней комсомольской организации. Но ещё не всё потеряно. В смысле, не вовсе поздно. Казнить нельзя, помиловать. Для чего мне надо, однако, какую-то там учётную карточку. Представить, то есть. Потом недолгое время обсуждали, где эта самая карточка могёт быть. Уже после занятия мною места в тылу, привычно у стеночки, прижавшись спиной. Коли с оружейником, что интересно, не было. То есть те, кто занят, из партполитработы временно извлекаются. Ну и славненько. Будем иметь в виду...
Потом пипл подолжил свои увлекательные занятия, и я с удивлением обнаружил, что они реально полагают всё это очень важным. Выступают, обсуждают, и всё это под мудрым призором душки-замполита. Потом надоело. Вспомнилась недавнюя смена моего гражданского состояния. Да, похоже, местных бумажных крыс чудеса моего штабного пилотажа поразили аж по самые никуда. Здесь-то всё, наверное, чинно-гладко, прежде чем что-то сделать, инструкцию надо найти да прочесть. Ничего, война всему научит.