Я поднялся и побежал. Каменистая тропа поднималась сквозь кусты по склону, превратилась в дорогу, ровно пошла через овсяное поле. Поле закрылось живой изгородью, а слева кусты ежевики с тяжелыми маслянистыми ягодами. Я хватал на бегу их терпкую сладость. Навстречу катился розовый трактор на толстых резиновых шинах. На одноногом сиденье сидел мужчина в берете. Он поднял руку, приветствуя меня. Вот кто может ответить на безответные мои вопросы - старый Гастон.
Веселое тарахтенье мотора затихло. Уже и купы деревьев перед домом Антуана выплыли из-за поворота. И тут я встал от удивления. Ведь это же совсем просто. До того просто, что даже представить невозможно. Нашелся-таки мой невысказанный вопрос, который томил меня и таился со вчерашнего дня, как только стеклянная дверь провернулась.
Откуда женщина в черном могла знать, что ее мужа убил Борис Маслов? С заковыкой вопросец. Недаром он так долго таился. Откуда же? Ведь когда схлестываются в бою, визитной карточки не спрашивают. Или - когда приходят в дом предателя, чтобы привести в исполнение приговор, - тут тоже не до светского ритуала. Даже Луи рассказывал, что они всегда надевали маски, а "кабаны" - тем более. Да и не видела она, черная женщина, не видела она отца. Не станет же отец убивать мужа на глазах у жены, пусть тот десять раз предатель. Ей потом сказали, кто привел в исполнение приговор и убил ее мужа. А сказать мог лишь человек, обладающий двойной связью - и с "кабанами", и с женщиной в черном. Вот как.
И сразу встает новая цепочка вопросов. Кто этот человек? В отряде или вне отряда? Каждый раз повторяется этот вопрос: состоял ли предатель в отряде или предал со стороны. И каким был мотив предательства? Вот она, искомая закономерность в цепи вопросов, без этих двух ответов мне не выйти на след. Ломчатые камни на дне родника распались на осколки, но что-то начинает складываться из них. Чутье меня никогда не обманывало: наводящий вопрос ухвачен крепко, а ведь еще не вечер, до вечера многое прояснится.
Я припустился к дому, чтобы не опоздать к ответу. Иван уже посиживал у огонька.
- Салют юному эксплуатированному деду. Как поживает наш инфант? - С Иваном у меня ничего не получалось: едва завидев его, я тут же впадал в иронию.
- Я нынче ругался с Терезой, - поведал Иван. - Она взяла самую дорогую больницу, мне уже написали счет на пять тысяч франков, и они говорят, что Мари должна там быть еще три дня.
- А как малыш? Сколько тянет?
- Он тянет три с половиной килограмма, - расцвел Иван.
Сюзанна со смехом поставила передо мной глазунью.
- Она говорит, - продолжал цвести Иван, - что ты должен получить в ее бельгийском доме свой русский завтрак.
- Неужто вы утром, кроме кофе и бутербродов, ничего не потребляете? беспечно удивлялся я, уплетая глазунью и стараясь всем своим видом показать Сюзанне, какая это замечательная глазунья и как прекрасно уплетать ее именно утром, после хорошей пробежки, когда на свежую голову являются хорошие вопросы. - Когда Антуан уехал? Я даже не слышал.
- Он встал в четыре часа, чтобы раньше сделать работу, - отвечал Иван, справившись у Сюзанны. - Она думает, что он вернется к часу, и вы поедете с ним до Альфреда Меланже, а я - в больницу.
Сюзанна хлопотала у плиты. Голубой нейлоновый передник, белая наколка на волосах, быстрые руки - прекрасная хранительница домашнего очага. И очаг ее не менее прекрасен. Он обладал лаконичными формами, питался керосином и горел день и ночь. Антуан его заправлял из канистры. Он щедр, он добр и пылок, этот очаг. Синие языки пламени, как вечный огонь на могиле, мерцают, качаются, вздрагивают за круглым стеклом. Он трудится бесшумно, плита всегда раскалена и готова к действию, он будто всегда горел, с той самой минуты, как зажегся древний огонь в сырой и темной пещере. Он вечен, как пещерный огонь, и модернов, как реактивный лайнер. До чего хорошо сидеть у такого очага, потягивать кофеек и смотреть, как женщина священнодействует у мирного огня! Но мне не дано сидеть, я должен мчаться, искать, не до шуточек мне теперь. Не видать мне покоя, пока не найду.