— В таком случае вернёмся в Бельгию. Что рассказывал Альфред о самом предательстве? Это была их последняя операция на мосту?
— Да, он говорил, что немцы устроили там засаду, и они оказались в мышеловке. Об этом он рассказывал очень подробно. Как-то вечером, когда я сидел у его постели, он так увлёкся разговором, что даже набросал схему на листке бумаги.
— Она у вас сохранилась? Может быть, там есть какие-то имена.
— Я посмотрю бумаги, Альфред говорил, что их окружили и бежать было некуда. Они прыгали с моста в ручей.
— Жермен не обмолвилась, — сказал Антуан, озабоченно морща лоб. — Хорошо бы найти эту схему и снова съездить на мост.
— Я к вашим услугам, — ответил Ру. — Завтра я свободен с утра, во вторник — вечером. Как вам будет удобнее.
— Ещё один вопрос, мсье Ру, — продолжал я. — Альфред не говорил: был ли предатель в отряде или вне его?
— Этого я не помню.
— Мужчина или женщина?
— Я думаю, мужчина, ведь предатель стрелял в Альфреда, вряд ли на это способна женщина.
— О мотивах предательства ничего не проскользнуло в ваших разговорах?
— Нет. Как только я переводил разговор на эту тему, Альфред тут же замыкался в себе.
Поль Батист подсел к столику и объявил: он звонил в Льеж и вызвал корреспондента, чтобы рассказать ему о предательстве в группе «Кабан». Это серьёзное сообщение, организация, которую возглавляет он, Поль Батист де Ла Гранж, не может пройти мимо такого печального факта. В связи с этим особенное значение приобретает нож с монограммой, найденный в лесной хижине. Обо всём этом надо рассказать для печати. Корреспондент обещал приехать в Ромушан.
— И второй нож, обнаруженный Виктором в «Остелле», также имеет большое значение, — заметил Антуан.
— Мсье президент, — объявил я, — наша завтрашняя поездка в архив переносится. Завтра мы поедем к живому свидетелю, Альфреду Меланже. Это для нас важнее.
— Не смею настаивать, — отозвался Поль Батист. — В таком случае я продолжу свой ваканс в горах. Однако сейчас мы должны действовать по программе, завершить банкет и продолжить церемонию.
— Да, — я решительно поднялся из-за стола. — Будем действовать по программе и немножко сверх того. Я хочу сказать речь, мсье президент.
Я, конечно, видел — появление Матье Ру не прошло незамеченным в зале, и известие, сообщённое им, уже пошло гулять среди собравшихся. К нам то и дело подходили люди, я ловил заинтересованные взгляды. Теперь все ждали, как отнесусь я к этой вести.
И я сказал им своё слово.
— Дорогие друзья, приходится мне снова выступать перед вами, хотя не собирался делать этого, — так начал я, когда президент навёл порядок за столом и объявил моё выступление. — Помню, учился я в школе, и учитель географии рассказывал нам, что Бельгия занимает первое место в мире по густоте железных дорог на квадратный километр территории. Я в вашей стране недавно и железных дорог видел пока не так уж много. Но я узнал другое, хотя мои наблюдения вряд ли будут поддержаны статистиками, потому что в статистических данных нет такой графы учёта, я увидел и узнал, что ваша страна занимает одно из первых мест по плотности добрых сердец на квадратный километр территории, и я думаю, что человеческое сердце — это важнее, чем железные дороги. Но, как говорится в нашей русской пословице, не знаю, можно ли перевести её на французский, Иван, постарайся — «и на старуху бывает проруха». А если это трудно перевести, то «в семье не без урода», на выбор тебе, Иван. Я так говорю потому, что только сейчас узнал: отец и его товарищи из отряда «Кабан» были преданы. Нашёлся человек без сердца, который предал их, и они погибли. Я знаю, что у вас добрые сердца, но я знаю также, вы не осудите меня, когда я скажу вам — кровь моего отца взывает к отмщению. И я торжественно клянусь перед вами, что не успокоюсь до тех пор, пока не найду этого гнусного предателя.
Тут и президент сказал речь мне в поддержку и одновременно в пику. Политику он начал наводить, мой разлюбезный президент: не к мести он призывал, но к возмездию, не к самосуду, но к торжеству справедливости. И прононс у него при этом был что надо. А я своё слово сказал. Но теперь-то я знал: трудновато мне придётся.
Поль Батист уже заканчивал речь. Люди стали подниматься из-за стола.
— Он сказал, — перевёл Иван, — что нам пора ехать по могилам.
— Ну как ты переводишь, Иван?
— Разве не так? — терпеливо удивился Иван. — У нас же ещё две могилы, поэтому я и сказал: «по могилам».
— Не «по», а «на», — я едва не кричал от отчаяния, так пусто на душе сделалось. — Не «по», не «в», не «за», а «на», «на», «на»…
ГЛАВА 15
Дорога вывела меня к роднику. Я разогнался на уклоне и не сразу мог остановиться, но тут тропа вильнула в сторону и пошла ровным полукольцом вокруг родника и озерца, из родника возникшего. Я упал плашмя, подставив ладони, и начал делать жимы. Десять хороших жимов, два жима на выдох, один на вдох, выжать себя до предела на прямые руки, отдалившись от земли, и снова приблизиться к ней, мягко опустившись на полусогнутых, коснуться её подбородком, грудью, а ладони вжимаются в податливую шероховатость почвы, кажется, я сам прорастаю из этой трепетной земли.
Ещё коснулся земли подбородком, оттолкнулся носками и вскинулся вверх, на стойку. Озерцо зеркально и ломко колебалось под головой, деревья разноголосо шелестели над ногами — и я один в центре этого странно перевернувшегося мира.