Иногда, к нам приезжал его друг - Алан. Тогда, Владимир предупреждал, чтобы я не смела выкинуть какой-нибудь фокус, иначе, не видать мне ребенка, которого я носила под сердцем. Я покорно исполняла роль счастливой невесты и радушной хозяйки.
Я всегда удивлялась, как такой мужчина, как Алан - открытый, добродушный не видел, во что превращается его так называемый друг. Он же был просто неадекватен, говорил на повышенных тонах, как-то визгливо, несдержанно.
Как то раз я подслушала их разговор о Комитете. Единственное, что я тогда поняла, что их боятся. Комитет - это люди. Люди, имеющие не только власть, но и нечеловеческие способности.
– Ну, что дрянь, не сдержала всё-таки своего любопытства? Не имется тебе, да? - После ухода друга Владимир прижал меня к стенке и больно ущипнул за грудь. Она стала чувствительной, из глаз потоком брызнули слёзы. Мне стало себя жалко. За что мне всё это?! - Сейчас, я тебя не трону, но придет день...
И он пришёл...
*****
С утра мне тянуло спину, тошнота не проходила. Боль внизу живота была нестерпимой. Я была одна, и мне было страшно. Я понимала, что срок пришёл, даже без посещения врача.
– Никаких врачей! - Сказал он мне сразу, стоило заикнуться. - Будешь рожать здесь! У нас достаточно специалистов в этой области, - он мерзко засмеялся. - Вырежут и вытащат! Не о чём беспокоиться. - Я была ужасно напугана. Кто он?! Кто этот человек, которого я когда-то полюбила?! Его смех до сих пор отдается в моих ушах. Даже после смерти не отпускает.
Обессилев от боли, я прилегла на кровать. Небольшие промежутки между раздирающим ощущением не давали расслабиться, как боль оживала с новой силой. И когда я решила, что скоро умру, что никогда не увижу своего ребёночка, появились Они... Их было пятеро. Пятеро высоких красивых мужчин. Их яркая, нереальная красота бросалась в глаза. Едва они вошли, я онемела, я не могла вымолвить ни слова, язык не слушался... Будто кто-то тянул меня за связки, не давая прорваться голосу. Это было ужасно. Страх сковал меня липкими пальцами. Ощущение нереальности происходящего не покидало. Я сплю! Это сон! Мне все снится!
Когда двое мужчин с разных сторон привязали меня всеми конечностями к кровати, я обезумела. Мычала, пытаясь вырываться, не обращая на боль внизу живота. Третий подошёл ко мне сбоку, вытащил какую-то тонкую длинную спицу и воткнул мне между ног. Мгновенно из меня потекла теплая жидкость. Они возбужденно переглянулись. Радость в их глазах вызывала озноб. Волосы на моей голове зашевелились, когда мне воткнули кляп в рот и провели кинжалом по животу.
Мне хотелось отключиться, потерять сознание... Не видеть! Ничего не слышать!...
...Господи! Я все помню, спустя столько лет, память меня не подводит. Не даёт забыть!...
Глава пятьдесят четвертая
Монах
Несколько часов я рылся в книгах Ольги, пытаясь отыскать хоть малейший намек на уязвимые места Комитета и отца Малии. Но за все это время нашел лишь одно короткое и не очень понятное стихотворение, которое лишь подтвердило, что я и так подозревал. Взяв пожелтевший листок и переписав его, покинул хранилище и вышел в предрассветные сумерки. Сухо попрощавшись с угрюмой женщиной, направился в северную часть города.
До пещеры оставалось пару километров, когда меня окатила первая волна страха. Потребовалось лишь мгновение, чтобы осознать: я испытываю те чувства, которые в этот момент переживает Малия. Эти переживания не только затрагивали меня лично, но и поражали интенсивностью психического напряжения. А потом испытываемый страх возрос до ужаса — и вдруг исчез, напоследок хлестнув шокирующей болью.
С невероятной скоростью я преодолел остаток пути и ворвался в пещеру, распахнув двери с такой силой, что закачались висевшие на стенах картины.
— Малия! — проревел я, бросившись к лестнице. Но тут передо мной возник Алан, и я, резко остановившись, спросил: — Где она?
Друг отвел глаза.
— Понимаешь, Монах…
— Черт возьми! — Схватив его за плечи, яростно встряхнул. — Немедленно говори, где она!
— Я не знаю, — пробормотал он.
— Но как такое могло случиться?!
— Монах, я понимаю, что ты расстроен, — пробормотал он.
— Расстроен?! — Проревел я. — Это слишком мягко сказано!