С казаками, впустившими нас в вагон, у нас вскоре установилось своеобразное немое соглашение. Видя, что мы нисколько не угрожаем безопасности их лошадей, а скорее составляем как бы ночную охрану от возможных на них покушений, они, по-видимому довольные этим, мало интересовались нами, предоставив уборку и уход за лошадьми нашему попечению. В общем, нашли себе бесплатных скотников.
Обычно рано утром, один из казаков приносил тюк сена и зерно, а затем таскал несколько ведер воды, проделывая то же самое в полдень и вечером. Мы убирали лошадей, поили, навешивали торбы, -- иначе говоря, выполняли роль вестовых, что в сущности нас немного развлекало в дороге. При каждом посещении нас, казаки рассказывали нам новости и потому прихода их мы всегда ожидали с нетерпением. Относительно нас их любопытство далеко не шло, а может быть, они честно верили, что мы бывшие пулеметчики и едем с фронта домой, на Кавказ.
В свою очередь, мы, опасаясь навлечь подозрение, не считали возможным особенно настойчиво расспрашивать казаков о настроении, о том, что они предполагают делать, вернувшись домой, хотят ли у себя на Дону большевизм или нет и тому подобное. Но все-таки, постепенно, пользуясь удобным случаем, я задавал им тот или иной вопрос. Были они уроженцами Усть-Медведецкого округа и ехали до станции Серебряково на железнодорожной линии Поворино -- Царицын.
Из разговоров с ними, мы поняли, что казаки теперь сильно раскаиваются, что, поддавшись обманчивым уговорам, выдали большевикам свое оружие и теперь едут домой на положении военнопленных, под охраной "Грязной гвардии", как они метко прозвали красногвардейцев. Только одному из геройских и лихих казаков удалось сохранить свою винтовку, спрятав ее между обшивкой вагона, и он с чувством особой гордости не раз хвастался нам этим исключительным обстоятельством.
На мой вопрос:
-- А зачем тебе, станичник, винтовка?
Он, нисколько не смущаясь, быстро отвечал:
-- А как же, покажусь отцу, да и в станице девки начнут дразнить -- они у нас такие -- добавил он с особенным ударением.
-- Да, быть может, еще и воевать придется -- сказал я, после небольшой паузы.
-- А с кем? -- спросил казак, насторожившись.
-- Возможно с немцами или еще с кем-нибудь - нейтрально ответил я -- ведь вот говорят, что Атаман Каледин воюет -- заявил я с целью вызвать его на откровенный разговор.
-- Так то буржуи, юнкера, да кадеты воюют, а казаки устали и войны не хотят, им война не нужна -- выпалил он очевидно слышанную где-то фразу, но затем, немного подумав, продолжал уже несколько иным тоном:
-- Старшие сказывают, что их уже не возьмут. Атаман призывает только четыре переписи молодых, значит, попаду и я. Ну, а служба, как служба, прикажут нам воевать - будем воевать, только раньше надо побывать дома. А большевики нам ни к чему, мы и без них хорошо жили.
К сожалению, отход поезда помешал мне продолжить столь интересную беседу, которую, несмотря на все мои старания, возобновить не удалось. Но думаю приведенного достаточно, чтобы судить о настроении казаков этого эшелона, тем более, что мне было совершенно ясно, что казак, говоривший со мною, делился не своими личными мыслями, а передавал просто слышанное им среди казаков, то есть как общее настроение.
Ночью 19-го января мы миновали узловую станцию Поворино и рано утром въехали, наконец, в обетованную Донскую землю. Мы с большим нетерпением ждали этого момента, уверенные, что с ним резко изменятся условия нашего странствования и обстановка станет для нас более благоприятной. Отчасти мы не ошиблись. Станции здесь не носили того ужасного и отталкивающего вида как в Донецком районе и не являлись скоплением и прибежищем для всякого вооруженного сброда. Не было тут, почти, и красной гвардии. Чаще встречались казаки, преимущественно степенные старики, одетые в свои казачьи зипуны, из под которых выглядывали традиционные лампасы на брюках.
Мы свободнее себя держали, выходили на остановках, вступали в разговоры, стараясь выяснить положение в области и узнать новости.
Вероятно, наш грязный внешний вид не внушал особого доверия, и казаки, принимая нас за солдат из большевиков, неохотно вступали с нами в разговоры, а временами в довольно грубой форме говорили:
-- Чего лезешь язык чесать, проваливай дальше.
Откровенно говоря, такие ответы меня сильно радовали, доказывая некоторую недоверчивость и даже враждебность казаков к большевикам и, вместе с тем, рождая робкую надежду, что коммунистические проповеди не найдут здесь для себя благодарной почвы.