Здесь меня поразило одно характерное общее, проходившее, у всех красной нитью: уже не было никакой веры в успех Белого дела, чувствовалась чрезмерная моральная подавленность, проскальзывала разочарованность в том, что все средства уже использованы, все испробовано и, словно сговорившись, многие из них бросали хлесткие фразы, граничившие с отчаянием:
-- Ну, попал ты в самое пекло!
-- Мы только мечтаем отсюда улизнуть, а ты сюда приехал!
-- Не вовремя прибыл!
-- Не поздравляю вас с приездом!
-- Посоветуйте, как легче пробраться в Москву и как надо нарядиться, чтобы не быть узнанным.
-- Здесь всему скоро конец!
-- Один в поле не воин, а казаки воевать не хотят.
-- Ни Донской, ни Добровольческой армии нет, все это лишь громкие названия.
-- Надрываясь из последних сил, кое-как, молодежь пока удерживает большевиков, но никакой уверенности, что эти господа завтра не будут здесь хозяйничать, конечно, у нас нет.
-- Казаки заразились нейтралитетом, а часть и вовсе сделалась красными и вместе с большевиками наступает на Новочеркасск.
-- Лучше уж не дожидаться конца и заранее выскользнуть из этого гнезда, иначе попадешь на большевистскую жаровню.
И все в том же духе.
Вот какими мрачными штрихами рисовали мне обстановку, сваливая главную вину за все на штаб, Атамана Каледина и Донское Правительство, обвиняя их в бездействии, нерешительности и неумелом использовании всех средств для действительного отпора противнику.
— Обоссались все разом, — тихо пробормотал я, услышав эти истории, — прямо новое болото напрудили.
В общем, напряжение росло, атмосфера электризовалась, все хоть раз, да оборачивались в сторону севера, где уже близко засели красные.
Не скрою, что на меня, как нового человека, все эти разговоры, дышавшие суровой безнадежностью, подействовали угнетающе, и было трудно, после всего слышанного, не поддаться грустным размышлениям. Значит, думал я, миновав благополучно капканы большевиков, я попал здесь еще в более сложные и запутанные обстоятельства.
Но особенно сильно меня поразил тот резкий контраст настроений здесь и в общежитии: там -- молодежь, глубокая вера, ни тени робости или сомнения, радужные надежды на будущее и полная уверенность в конечный успех; здесь же -- старшее поколение «трусливых куриц», с парализованной уже волей, охваченное черным пессимизмом отчаяния и крепким убеждением, что борьба с большевиками изначально обречена на неудачу.
Наблюдая настроения в общежитии, я убеждался, что идеологические порывы вели молодежь к самопожертвованию и что боевая тактика большевизма, сопровождаемая всюду небывалыми жестокостями вызвали горячий протест, прежде всего, со стороны молодежи, поколение же более зрелое, остановилось, как бы на распутье...
Я затуманенным взором смотрел по сторонам, мрачно подмечая, на скольких дверях висели черные метки, сколько женщин были в трауре, сколько калек просили милостыню на тротуарах и сколько мужчин носили на руках повязку из черного крепа. Дела... Мало нам было Мировой войны, так ввязались еще и в гражданскую... Под впечатлением этих грустных мыслей я достиг штаба.
Грязные и темные коридоры, некогда бывшей семинарии, а теперь штаба Походного атамана генерала Назарова и войскового штаба, были полны довольно пестрой публикой. Преобладало офицерство разных родов войск, чинов и возрастов. Судя по их озабоченным деловым лицам, каждого привело в штаб какое-либо срочное дело. Все суетливо толпились, любопытно озираясь кругом, читали развешенные здесь многочисленные распоряжения штаба, ловили дежурного офицера, обращались один к другому со всевозможными вопросами, стараясь получить информацию или нужную справку.
Одни, видимо, явились по вызову, другие ожидали назначения, третьи наводили справки, четвертые "разнюхивали" положение на фронте и, думается, последняя категория была самая многочисленная. В коридорах и на лестницах, представлявших сплошной людской муравейник, ежеминутно спускавшихся и поднимавшихся людей, распространявших ароматы приятного лосьона, стоял сплошной гул от приветствий, восклицаний и громких разговоров.