Романтика новой отрасли хирургии очаровала Джека. Операции с просверливанием черепа и рассечением мозга впервые были осуществлены португальцем со странным именем Эгас Мониц, малоизвестным ученым, хотя и нобелевским лауреатом. А усовершенствовал и ввел в обиход моницевские операции Уолтер Фримэн, который до того их упростил, что сам же называл «малыми операциями». Можно ли придумать что-нибудь более фантастическое? Отнимая у сумасшедших часть мозга, Уолтер Фримэн добавлял им умственных способностей...
Но обратите внимание на Джека Фэргюсона. Едва пробившись сквозь грозовые годы собственного безумия, как смог он достичь такой ясности сознания и такой усидчивости, чтобы самому заняться этой работой? Не успел он под руководством доктора Гэллопа вытряхнуть остатки собственного слабоумия, как был уже полон стремления не только изучить, но поднять еще выше сверхсовременное искусство психохирургии.
Не потребовалось ни шокового лечения, ни ножей, чтобы выкорчевать безумие из мозга Джека. Какой волшебный эликсир применял доктор Гэллоп? Что именно так эффектно преобразило жалкого, небритого, обливающегося слезами, угрюмого отщепенца Джека Фергюсона в энтузиаста-исследователя, стремящегося лечить безнадежных психотиков?
Я неоднократно спрашивал Джека, в чем заключался секрет доктора Гэллопа. Он всегда отвечал, что доктор Фрэзин и доктор Фиппс, особенно же доктор Гэллоп, заставили его глубоко заглянуть в самого себя и увидеть все, что он натворил.
- Я стараюсь забыть об этих скверных делах, потому что они причиняют мне боль, - объясняет Джек. - Помнить о них значило бы подорвать мою веру в самого себя.
В Джеке Фергюсоне есть много от Достоевского.
- Я посмотрел в лицо «дикому зверю», сидящему во мне, и это прояснило мой ум, очистило мозг, - говорит Джек.
Он сравнивает свои грозовые годы с борьбой Голиафа с Давидом.
- По библии выходит, что, если бы Давид не победил Голиафа, мог наступить конец человечеству.
Он посмотрел на дикое чудовище в себе, и это был его Голиаф.
- А что же было вашим Давидом? - спросил я.
- Давидом было маленькое, слабое внутреннее «я» во мне...
- Вы хотите сказать - ваша совесть?
- Да, пожалуй, можно и так назвать, - согласился Джек.
Это было не столь научно, как поэтично. Поскольку нет строгой анатомической локализации для того, что мы называем «совестью», едва ли можно отыскать определение этого слова в Дорлэндовском медицинском словаре, Да я и не пытался это делать. Но, поскольку совесть сказалась таким мощным лекарством для Джека, я отыскал ЗТ0„слово в новом академическом словаре Вебстера, который дает общепонятные ответы невежественным людям, задающим элементарные вопросы...
«Совесть - это чувство или сознание добрых или злых побуждений в вашем поведении, намерениях или характере, одновременно обязывающее поступать правильно или быть добродетельным».
В нашем исследовании умственных и эмоциональных факторов, приведших Джека к столь быстрому восстановлению своего умственного здоровья, это определение слова «совесть» звучало скорее прописью для воскресной школы, чем научным понятием. Рассуждая на эту тему с Джеком, я старался подыскать какое-нибудь слово, не столь сладкоречивое, как совесть.
Я спросил его:
- Скажите, трудная ли это задача разобрать по косточкам собственную жизнь. Проанализировать ее от начала до конца... признать, вспомнить и постоянно не забывать то, что было в ней плохого... не было ли важным результатом всего этого то, что вы научились быть честным?
- Точно, - сказал Джек Фергюсон.
И тут же продемонстрировал это мощное лекарство в действии.
- Мне так легко и просто говорить с вами о себе самом, - сказал Джек. - Выкладывать вам и Рии все подробности своего сумасшедшего и запутанного прошлого. Говоря об этом, я поражаюсь, как мог человек так крепко себя закрутить и остаться в живых, чтобы рассказать об этом.
Честность - таков был эликсир доктора Гэллопа.
Джек всегда обладал большим умом, и, несмотря на позорный крах в Гэмлете, у него оказалось достаточно ума, чтобы выбраться из пучины безумия под руководством доктора Гэллопа. Но разве высокий ум не идет часто в ногу с умственной неустойчивостью? Джон Драйден, который был только поэтом, а не психиатром, думал именно так, когда писал более двухсот лет назад:
Высокий ум безумию сосед,
Границы твердой между ними нет.
Но если принять во внимание глубину психоза Джека, когда он старался выкарабкаться из мрака безумия, как мог сохранить он столько ума, чтобы поддаться влиянию докторов Фрэзина, Фиппса и Гэллопа? Почему он оказался доступным для психотерапии доктора Гэллопа? Пытаясь объяснить это мне, он не переставал проклинать себя за свой барбитуризм.