Донна и остальные надзирательницы вынуждены были осознать этот скандальный факт. Мать, тоскующая по детям, помешавшаяся бабушка, девушка-подросток с измученным лицом не были для них живыми людьми. Это были неизвестные существа женского пола, затерянные среди 3000 больных и не представлявшие особой важности по сравнению с сорока больничными помещениями, которые нужно держать в чистоте.
- Заставлять больных складывать белье или подметать полы - это еще не все. Вы должны придумать что-то большее, - говорил Джек сестрам. - Вы должны пробуждать в этих несчастных потерянную веселость; должны научить их радоваться. Почему бы вам не сделать палаты красивыми? Почему бы самим больным не заняться вместе с вами украшением палат?
Старое положение о работе сестер-надзирательниц обязывало их прежде всего заботиться о чистоте стен, чистоте полов, чистоте постелей и чистоте больных; выполнение этих работ оставляло дежурным один какой-нибудь свободный час из двадцати четырех. Донна Пилларс возглавила движение за новый вид обслуживания психически больных, основным назначением которого была «радость». Джек подзадоривал их...
- Ну, теперь, когда мы оттащили больных от ваших волос, у вас найдется чуть больше времени, чтобы помочь им по-настоящему.
В психиатрической практике применяются различные меры воздействия на больных: психотерапевтические проповеди, попытки успокоить буйствующих струями холодной воды под высоким давлением, погружение беспокойных больных в длительный сон с помощью барбитуратов, надевание смирительной рубахи, судорожная терапия при помощи электрошока, свирепые метразиловые шоки, опасное лечение инсулиновой комой, рассечение мозговой ткани лоботомией и другие причудливые меры воздействия.
Но кто в суровой и однообразной психиатрической практике применял учение о веселье?
Вечером после обеда - вполне приличного обеда, во время которого никто ни в кого ничем не швыряет и никто не ставит под стол тарелку с едой, - двенадцать пожилых леди садятся в кружок. Все смеются. Они затевают игру в кити-кити-мяу. Старая леди, изображающая котенка, ползает на четвереньках внутри круга. Она останавливается перед одной из играющих и мяукает. Та, перед которой она остановилась, забывает правила игры и, заливаясь смехом, ласкает котенка. В наказание смеющаяся старушка, потеряв всякое достоинство, должна сама стать ползающим и мяукающим котенком. Тут все сидящие в кружке старые леди начинают страшно хохотать, забывая, что их жизнь так печальна.
- Это поразительно действует на моральное состояние персонала, - говорит Донна Пилларс, организатор этой простенькой с виду науки о веселье. - Надзирательница, принимавшая участие в игре, пришла в дежурку, продолжая смеяться, и высказала мнение, что веселье замечательно усиливает действие новых лекарств.
- Нагружайте их каким-нибудь делом, если даже они делают его не очень хорошо, - поучает Джек своих 107 «докторов».
За столом сидит леди, рисуя картину цветными карандашами на ватманской бумаге. Ее начали лечить серпазилом и риталином всего два месяца назад, когда главным ее занятием было бегать но палате взад и вперед с дикими завываниями и главным развлечением было налетать на сестру-надзирательницу, когда та отворачивалась. А теперь она учтиво говорит надзирательнице: «Не хотите ли посмотреть, как у меня получается?» - и благодарит ее за карандаши и бумагу. Больные очень самобытны и вовсе не злы.
Вот другая больная, для которой рисование стало большим делом. Два года назад она развлекалась несколько своеобразно. Она не могла тогда ходить и даже стоять. Сидя в своем кресле-каталке, она получала дьявольское удовольствие, подстрекая других больных на всякие пакости, и радовалась, если ей удавалось вызывать ссоры, драки, скандалы, бунты. Это был Гитлер в образе женщины. Но вот под влиянием новых лекарств и таинственной силы любви, проявляемой надзирательницами, эта бесноватая интриганка постепенно перешла от цветных карандашей к живописи масляными красками. Ее картины настолько хороши, что она продает их, зарабатывая себе на повседневные расходы и даже больше.
- Что я собой представляю по сравнению с сестрами-надзирательницами?- говорит Джек Фергюсон. - Ничто. Вся моя роль сводится к тому, что я отпускаю им лекарства для раздачи больным. Но они, кроме того, дают больным свою любовь, без которой лекарства ничего не стоят.
С сияюшеи улыбкой Джек говорит о том, как вознаграждены сейчас его 107 «докторов». Годами им приходилось выполнять самые унизительные, самые грязные и противные обязанности в уходе за этими жалкими, отверженными, бестолковыми людьми, не способными даже произнести слово благодарности. Но вот эти воскресшие пациентки стали отвечать им любовью на любовь. «Семь лет я здесь нахожусь и впервые вижу, что кто-то старается мне помочь», - говорит женщина, пробивающаяся к свету из многолетнего черного кошмара. Надзирательница мягко ее поправляет: «Это ваше здоровье улучшилось настолько, что вы стали понимать наши старания вам помочь».
Молодая женщина Мэри Элин спасена новыми лекарствами от полного умственного распада. Она уже подготовлена к выписке. Она счастлива в этот день и собирает цветы в лесу на большом канале 1 раверз вместе с миссис Эвелиной Дрэйк, старшей надзирательницой двадцать пятого корпуса.
- Миссис Дрэйк, я знаю, что в основном мне помогли новые лекарства, - говорит Мэри Элин. - Но вы и ваши девушки внушили мне чувство доверия, вы оторвали меня от самой себя и научили интересоваться жизнью других людей, и это помогло мне снова найти себя. Вы ведь всегда верили, миссис Дрэйк, что я поправлюсь, правда? Даже До этих новых лекарств?
Мэри Элин была отъявленной хулиганкой, настолько злой и опасной, что ее приходилось держать вне контакта с другими больными. И вот ее выписывают из больницы; она прекрасно будет жить на попечении семьи. Она снова расцвела и превратилась в милую девушку, какой была до своего помешательства.
Эвелина Дрэйк рассказала мне много историй о больных вроде Мэри Элин. Поздний вечер жизни миссис Дрэйк дышит радостью. Это тип спокойной, улыбающейся, ласковой женщины, очень подходящей для роли любимой тетушки, понимающей вас с полуслова. Она подводит итог переменам, которые произошли в больнице Траверз-Сити за последние два года; она рассказывает об этом лучше, чем сам Джек...
- Когда я пришла сюда молодой женщиной, я испытывала чувство безнадежной тоски и тяжелого раскаяния - в чем, она не говорит - и чувство глубокой симпатии к этим несчастным созданиям.
- А теперь? - спросил я ее.
- Теперь я уж старуха. Пришло время передавать свою работу молодым.
И Эвелина Дрэйк подводит краткий итог:
- Чувство симпатии у меня сохранилось и по сей день. А чувство безнадежной тоски прошло совсем.
Все, должно быть, согласятся с тем, что нежная, любовная забота - похвальная вещь. Но сама по себе любовная забота не может вернуть к ясному сознаниюбольных с далеко зашедшими формами слабоумия. И уж, конечно, не тех жалких, потерявших человеческий образ «кошек и собак», которых Джек настойчиво отбирал для лечения. Но вот что остается для меня загадкой: почему сестры-надзирательницы так щедро расточали нежную, любовную заботу и в прошлые годы - до того, как Фергюсон ввел в практику новые лекарства? Почему они не отдавали свою ласку и заботу только больным с ранней формой безумия, которые имели некоторые шансы на самоисцеление? Почему они расходовали свои нежные чувства на безнадежных больных с запущенной, непобедимой формой безумия? Почему не сажали этих потерянных людей в «змеиную яму»? Почему в больнице Траверз-Сити вообще не было «змеиной ямы»?
Сара Дауни, заместительница начальницы среднего персонала Берты Оркэт, пытается мне это растолковать: - До прошлого года мы любовно относились ко всем нашим больным, но у нас было мало веры, мало надежды. Мы не верили, что какое-нибудь лечение может восстановить сознание у этих хроников. У нас почти не было надежды, что они станут когда-нибудь полноценными членами общества.