Во всех отношениях история Земмельвейса - печальное предостережение по адресу всех нас, обреченных доверять знаниям и могуществу медиков. Изгнание Симмельвейса из Вены за его спасительное для матерей открытие - одна из самых позорных глав в истории медицины.
Его несчастьем были его честность и прямодушие. Даже когда он, с горечью вернувшись в свой родной Будапешт, доказал, неопровержимо доказал правильность своего метода предупреждения родильной горячки,- во всей Европе гинекологические светила продолжали издеваться над ним, и во всей Европе молодые матери продолжали бессмысленно умирать. Наконец, Земмельвейс написал замечательную, полубезумную статью, теперь забытую, кричавшую врачам Европы: «Пора прекратить убийства!» Тогда они стали прислушиваться.
В Соединенных Штатах еще и сейчас смертность от родильной горячки больше, чем в любой цивилизованной стране, кроме может быть Чили; еще и сейчас наши матери продолжают умирать, как и во времена Земмельвейса.
Вот его история.
Еще не достигнув совершеннолетия, Игнац Земмельвейс показал свою настойчивость и самостоятельность. Его отец, солидный будапештский купец, в 1837 году отправил его в Вену изучать право. Одного случайного посещения анатомического театра, в обществе приятеля медика, оказалось достаточно, чтобы Игнац выбросил за окно все юридические книги и поступил на медицинский факультет.
Это был весельчак, с блестящими, широко открытыми глазами, настоящий венгерец - энтузиаст и фантазер. Он жил и веселился, как умеют жить и веселиться только в Вене. Был одним из тех молодых людей, о которых говорят обычно, что они плохо кончат, но вдруг сдал докторский экзамен и выбрал самую безотрадную тогда специальность - акушерство. В апреле 1844 года, гордый званием доктора медицины, он начал работать в качестве ассистента знаменитого первого родильного отделения Венского главного госпиталя.
В этом месяце тридцать шесть из двухсот восьми матерей умерли в родильном отделении от родильной горячки. Тогда родить ребенка было немногим безопасней, чем заболеть самой тяжелой формой воспаления легких. Среди одетых во фраки профессоров и поддакивающих им гладко, остроумно говорящих ассистентов Земмельвейс был исключением. Все его считали чудаком, он никак не мог примириться с гибелью молодых матерей. Это мучило его. Роженицы были преимущественно брошенные бедные девушки, объекты «благотворительности», в большинстве случаев ставшие матерями без благословения церкви... Но для Земмельвейса это были люди.
Полный надежд, он помогал им переносить долгие муки первых родов; оставлял их, измученных, но сияющих от счастья, с новыми крошечными существами у груди.
Два дня... и то здесь, то там сиянье счастья переходило в зловещий румянец неистового жара.
Три дня... и Земмельвейс содрогался, слушая, как их нежная болтовня с младенцами прерывалась страдальческими стонами. «Это пройдет, не беспокойтесь»,- говрил он, зная все тверже, что лжет, утешал их.
С испугом на лицах, с запекшимися ртами, глядели они на него и просили воды, немного воды, все больше и больше воды. Он старался улыбкой рассеять их тревогу, когда у него под пальцами все учащался пульс и, наконец, переставал поддаваться счету.
Четыре дня... Земмельвейс все еще возился с ними, спрашивал имена их детей, маскируя свой ужас перед страшными сине-фиолетовыми пятнами, которые появлялись у них на руках и на ногах. Так грустно было смотреть на их уже почти восковые лица и слышать шопот их бледных губ: «Теперь лучше. Теперь боли гораздо слабее, доктор»... Он отворачивался, чтобы скрыть от них, что это облегчение - милосердное предвестие смерти.