Тем временем молодые люди уже беседовали, как друзья. Юлиана и Адель с большим интересом расспрашивали русских офицеров о Петербурге и Москве, о нравах общества, о костюмах дам. Граф Кройц и Артур больше интересовались формой и жизнью гвардейских офицеров. Молодые офицеры шутили, смеялись, заранее приглашая своих хорошеньких собеседниц на танцы на ближайший придворный бал по случаю коронации Анны.
Все радостно и с надеждой смотрели вперед. Молодость и жизнь улыбались им.
Но Ариальд, торопливо вошедший в зал, расстроил их дружескую беседу. Подойдя к капитану Дивинскому, он быстро проговорил:
– Сиятельный князь просит вас.
Дивинский извинился и поспешил за Ариальдом. В соседней комнате он застал Василия Лукича. Василий Лукич был, видимо, чем‑то раздражен и взволнован.
– Слушай, – отрывисто произнес он, – нам изменили и, кажется, здесь (он указал рукою на дверь, за которой, по – видимому, находилась императрица) нас предают или хотят обмануть. Только хитры очень, – с усмешкой добавил он. – Так вот, до нас здесь уже был посол от графа Ягужинского. Он уехал за несколько часов до нас. Капитана Сумарокова знаешь? – спросил князь.
– Лейб – регимента?
Князь кивнул головой.
– Хорошо знаю, – ответил Дивинский. – Петр Спиридонович.
– Ну, так это он, – продолжал князь. – Что он привез, мне не сказали, с чем уехал – тоже не говорят. Наше дело новое, дело страшное. На кону стоят головы. Что там делается в Москве, Бог весть, какой комплот составляют враги, – может, с ней вместе. Так вот, бери двух людей, что порасторопней, гони за Сумароковым и привези его сюда. Понял? Привези его сюда. Если он будет сопротивляться – убей его. Но живой или мертвый он должен вернуться в Митаву. Ступай.
Василий Лукич круто повернулся и скрылся за дверью.
«Бедный русский офицер, – подумал подслушивающий, по обыкновению, Ариальд. – Бедняга, кажется, теперь пропал совсем. Напрасно я старался. Старик с красной лентой шутить не любит».
Ариальд еще раз вздохнул и вышел в зал.
Дивинский извинился перед новыми знакомыми, сказал, что князь дал ему маленькое поручение, и вышел.
«Поймать Сумарокова! – подумал он. – Это легче сказать, чем сделать. Уж коли пробрался в Митаву, когда стояли на дороге караулы, как же не проберется в Москву, когда сам же Василий Лукич приказал снимать их вслед за нами. И на чем ехать? Лошади устали…»
Встреча с Бироном вывела его из затруднения. Он вспомнил разговор про Бирона, как про страстного любителя лошадей, тратившего на них последние деньги.
К нему и обратился за лошадьми Федор Никитич. Дивинский сказал, что по поручению князя надо догнать и вернуть некоего человека, выехавшего из Митавы. Бирон, конечно, сразу понял, в чем дело, и с особой радостью заявил, что через несколько минут ему подадут дивных лошадей, достойных самого Саладина.
Дивинский приказал взять на всякий случай еще трех запасных лошадей из наименее уставших и выбрал себе в спутники двух лихих преображенцев.
Действительно, лошади Бирона оказались достойны его похвал. Бирон любовно потрепал каждую из них по шее, называя их ласкательными именами, заботливо осмотрел, хорошо ли они оседланы, и наконец сказал, обращаясь к Дивинскому:
– Они проскачут двадцать миль не уставая, за это я ручаюсь вам. Таких нет во всем герцогстве. Счастливого пути.
Через несколько мгновений Дивинский с солдатами уже несся во весь опор по пустынным улицам к рижской заставе.
XXI
Оживление во дворце продолжалось. Шастунову казалось, что с его сердца скатился тяжелый камень. В ответной речи своей императрица явным согласием ответила на слова князя о совместном правлении. Вопрос решен. Он чувствовал себя совершенно счастливым.
В девять часов по приказанию императрицы всех пригласили к ужину. Шастунов предложил руку Юлиане, а Макшеев, который уже не зевал больше, – Адели. Императрица велела садиться без нее. Князь Василий Лукич все еще был у нее.
Когда уселись за стол, лакеи, по приказу князя Голицына, наполнили вином старинные кубки. Голицын встал и, высоко подняв кубок, громко произнес по – немецки:
– За славу и здоровье императрицы всероссийской Анны! Да процветет под ее державой великая Русь! Да благоденствует счастливая Курляндия! За русский народ! За доблестных курляндцев! Hoch!
– Hoch! Hoch! Ура! – раздались восторженные крики.
Зазвенели дедовские кубки.
На тост Голицына ответил старый барон Отто пожеланием успехов гостям, привезшим весть о великой радости.