Альберт тотчас же ответил, что денег у них нет, и они не могут дать требуемого.
— У меня их тоже нет, а я в них очень нуждаюсь, — прервал Локоток. — Вам легче достать их, чем мне.
Ничего иного нельзя было от него добиться, и Альберт наконец замолчал. Так постояли они, ожидая, что князь умилостивится, но, не дождавшись ничего, сумрачно поклонились и вышли.
У крыльца ждали их кони, они сели и поехали в своих богатых одеждах, но с нахмуренными, не праздничными лицами, прямо к дому войта, где ждали те, что их сюда послали.
У ворот дожидались их Герман Ратиборский, Зудерман, Пецольд Рожновский, Хинча Кечер и еще несколько богатых купцов из тех, что тут хороводили, все очень взволнованные; издали заметив войта, они с надеждой устремили на него взгляды, но Генрих дал им знать, что ничего хорошего нельзя было ждать. В прежнее время все эти люди были окружены в городе почетом и уважением, их мнение торжествовало, перед ними склонялись, с ними считались, потому что они здесь держали все в своей власти.
Один лишь Локоток показал им, что для него они были только гости и временные обитатели города, и от них он требовал послушания и готовности к жертвам.
Городские заправилы были глубоко оскорблены таким отношением. На улице никто не начинал разговора: Альберт слез с коня и пошел к себе в дом, за ним первым последовал Герман Ратиборский, а затем и все остальные.
Когда все поднялись в верхний этаж и вошли в главную горницу, Альберт сбросил с себя верхнюю одежду и снял шапку, потом обвел взглядом своих гостей и приказал закрыть двери и приставить к ним стражу, чтобы никто не мог подслушать.
Все окружили войта, приготовляясь слушать принесенные им вести. Альберт провел по лицу белой, бледной рукой.
— Напрасно было бы надеяться на князя, — сказал он, — от него мы ничего не дождемся. Он ненавидит немцев, никакого сожаления к нам у него нет, мы или погибнем в его княжение, или должны будем убираться отсюда прочь. Меч заменяет у него все законы.
— Это правда, — подтвердил Герман, — нам давно следовало подумать об этом.
Все тревожно переглянулись между собой. Альберт поднял руку.
— Я требую от вас послушания и молчания. Нам нужен другой повелитель, и мы его добудем. Мы должны освободиться от польской власти и польских законов.
Ропот одобрения был ответом на эти слова.
— Мы должны пригласить сюда князя из Силезии, — сказал Альберт.
Никто не возражал ему.
— Локоток разбросал свои войска. Мы уж раз выбили его отсюда, прогнали и от Сандомира, и из других местечек, и теперь принудим его к бегству.
Альберт говорил это так убежденно, как будто он не сомневался в исполнимости своих планов, но лица окружающих выражали тревогу.
— Гм… — пробормотал Хинча Кечер, — если мы и примем это решение, то сначала надо хорошенько обсудить его, — мы знаем, что князь смел, отважен и упрям. С ним нелегко будет справиться.
Войт презрительно усмехнулся.
— Да, он отважен, — сказал он, — но сила его не равна его отваге. Будем только все помогать друг другу и готовить людей к тому, что необходимо на что-нибудь решиться, чтобы избавиться от рабства.
— Конечно, всякий силезец был бы для нас лучше, — отозвался Зудерман. — Теперь не то, что при Лешке Черном, когда мы здесь были панами, теперь мы должны уступать полякам. Теперь мы — их слуги. Для них должны даже язык свой ломать.
Альберт задумался и не слушал его.
— Силезцу, — прибавил он, — помогут чехи. Духовенство тоже имеет силу и власть, а с нами епископ Муската. Он не простит им Беч. Посчитайте-ка, какая это будет сила, если соединятся силезцы, чехи, бранденбуржцы, крестоносцы, епископ и мы.
Этот перечень вызвал улыбку удовольствия на лицах всех присутствующих, за исключением Кечера… Пецольд и Герман, смеясь, Ударили в ладоши. Герман, более осторожный, подошел к дверям удостовериться, не подслушивают ли.
— Нельзя терять время, — говорил Альберт. — Я сам поеду в Околь к князю Болеславу и поговорю с епископом. Надо послать гонцов к чехам и крестоносцам, чтобы склонить их на нашу сторону. Осадим его со всех сторон.
Войт взглянул на Германа Ратиборского, и тот кивнул головой в знак того, что он готов исполнить все, что требуется. Пецольд Рожновский сказал громко:
— Я поеду всюду, куда пошлете.
Образовались отдельные группы, разговаривали вполголоса.