Но только я об этом подумал, как перед глазами всплыло совершенно другое воспоминание. Дрожащая на полу Кейт с плотно закрытыми глазами, сидящая в воде перед входом в Тайную Комнату. И наш первый «серьёзный» поцелуй, если так можно назвать невинное касание губами щеки тринадцатилетней девочки. Но для меня тогда жизнь разделилась на «до» и «после», именно тогда я понял, насколько дорога мне Кейт. И что я уже никогда не смогу отпустить её из своей жизни. Интересно, а что чувствовала в тот момент Кейт?
Я прислонился плечом к одному из стеллажей и меланхолично посмотрел вдаль, вспоминая школьные годы и наши с Кейт посиделки в библиотеке, но на ум быстро пришёл растёкшийся Долохов, сражённый стрелой купидона в самое сердце. И что-то мне подсказывало, что сейчас я выглядел не лучше него, причём по той же самой причине. Подобное сравнение быстро привело меня в чувство, и я тихо рассмеялся и принялся рыться в шкафах, пообещав себе, что постараюсь не раскисать и думать о супруге чуть меньше. Хотя я каждую неделю давал себе подобное обещание и тут же его нарушал, едва представлялась возможность. Чертовка, что же она со мной делает?! И как я мог на это попасться, чёрт возьми?!
Копание в архивах было делом небыстрым, но всё же оно отвлекало от навязчивых мыслей и ненужных воспоминаний. Тем более что поручить это кому-то ещё было абсолютно точно нельзя — никто посторонний, даже самый преданный мне человек, не должен был видеть чертежи и план моего дома, это было слишком опасно. Поэтому и приходилось копаться в бумагах самому. Правда, это было в какой-то мере даже полезно.
Я не знал наверняка, был ли построен мой дом волшебниками или нет. Но вот что я точно знал, так это то, что волшебники там жили. Слишком много чертовщины произошло за последнее время, чтобы сомневаться в этом. А если в большом доме жили волшебники, то они почти наверняка проводили перепланировку с помощью магии, а все крупные изменения должны заверяться в министерстве и проводиться министерским сотрудником, таковы правила как раз с восемнадцатого века, чтобы уменьшить бытовой травматизм. И к концу недели я наконец нашёл нужные мне бумаги — полную схему всех этажей поместья Рейнхэм Холл середины восемнадцатого века, вот только нижние этажи ограничивались подвалами, а о катакомбах всего три слова: опасно, перепланировке не подлежит. И мне пришлось потратить ещё два дня уже на следующей рабочей неделе, чтобы откопать более древние схемы поместья с катакомбами, датированные пятнадцатым веком, которыми, видимо, пользовались те, кто проводил перепланировку три столетия спустя. Довольно схематичные, потому как карта лабиринта была куда более путанной, но всё же. И на этой схеме в самом центре лабиринта был довольно большой зал, помеченный всё тем же знаком — пентаграммой с головой быка. Но вот пояснений, зачем же нужен был этот зал, на чертежах не было.
Собрав все бумаги, касающиеся моего дома, в одну папку, я покинул архив, решив, что больше ничего интересного там уже не найду, и направился в Атриум, чтобы перенестись домой по каминной сети. Но не успел выйти из лифта, как заметил некое сборище солидно одетых мужчин, стоявших в отдалении от главного фонтана с волшебником и волшебницей на троне и о чём-то оживлённо споривших. И имена собравшихся мне были отлично известны, причём все. Незаметно подкравшись к ним, я немного постоял и послушал, но оживление было настолько сильным, что мне пришлось громко кашлянуть, чтобы привлечь к себе внимание.
— И по какому поводу собрание малого министерского совета? — спросил я, когда меня наконец заметили, и Эйвери, узнав меня по голосу, кивнул в сторону фонтана.
— Смотрите…
«Глазам своим не верю», — чуть не выдохнул я, поняв, в чём же конкретно был интерес собравшихся.
У фонтана сидел Долохов, но я бы и вовсе не узнал его, если бы не пригляделся. Его растрёпанные волосы были приведены в порядок и тщательно уложены, а вместо видавшей виды куртки из драконьей кожи и удобных брюк на нём был надет весьма дорогой костюм, явно пошитый на заказ. Сейчас Долохов вполне себе походил на моих школьных друзей-аристократов, которые привыкли одеваться так ещё с малых лет, чем на уличного воришку, привыкшего ошиваться в дешёвых пабах и выяснять отношения кулаками, нежели разговорами. Но если Эйвери, Розье, Блэки, Лестрейндж и Трэверс давно привыкли вести себя соответственно внешнему виду и положению, то Долохов с непривычки выглядел не солидно, как бы ему хотелось, а скорее… комично. Уж слишком прилизанной была его внешность, а настоящий джентльмен всегда умел держать равновесие между элегантностью и лёгкой небрежностью, я это усвоил почти сразу же, как начал крутиться в нужных кругах.