Неловкое молчание опять затянулось, но Дамблдор так и не проронил ни слова, задумчиво смотря в ту же сторону, что и я — на нашу бравую армию, пушечное мясо без чувств и воли, которое будет прикрывать завтра живых людей. Они выполнят любой приказ своего мёртвого генерала, каким бы тот ни был, а я могла напрямую приказывать и им, и Слизерину. И хотя сейчас моя армия была относительно автономна благодаря талантливому руководству, все прекрасно знали, что Слизерин действовал с моего молчаливого согласия. Именно моё слово было незыблемым и нерушимым приговором, и я в любой момент могла остановить и их, и рыцаря смерти, который ими управлял. Могла… но не собиралась это делать, потому что сейчас меня всё устраивало.
— Наверное, именно сейчас я всё-таки понимаю его, — медленно проговорила я в пустоту, хотя краем глаза всё же заметила, как фигура в бледно-фиолетовой мантии сбоку от меня чуть дёрнулась. — Тома, — добавила я, повернувшись влево и неотрывно смотря в бледно-голубые глаза, по выражению которых было совершенно невозможно сказать, что же творилось в голове у их обладателя.
Дамблдор, однако, ничего не ответил на мои слова, продолжая молча испытывающе смотреть на меня, и я резко выдохнула, развернулась и опять уставилась на ряды мертвецов.
— Власть… она опьяняет, — спустя какое-то время продолжила я, так и не дождавшись реакции на свои слова. — Трудно описать чувство, когда ты был никем, мелкой сошкой под ногами у великих… никто тебя не считал кем-то важным, существенным… мало кто даже знал о твоём существовании… и вдруг у тебя в руках появляется сила, которая может изменить мир. Когда ты всю жизнь боялся петли, на которой вешают преступников, жил по правилам, утверждённым другими людьми, и вдруг та самая верёвка оказывается в твоих руках… и уже ты решаешь, кому жить, а кому — нет, уже ты пишешь правила, по которым будут жить другие люди… ты становишься кем-то.
Я опять повернулась влево, но, кроме свиста ветра и крика чаек со стороны озера, ничего не нарушало гнетущего молчания, правда, покрытое морщинками лицо заметно напряглось, но мне всё же давали возможность высказаться до конца. И я, набрав в лёгкие побольше воздуха, ровно произнесла:
— Том всю жизнь к этому шёл, и именно теперь, когда у меня в руках подобная ему сила, я понимаю его. Он же был сиротой, никем… ему с самого детства приходилось напоминать окружающим о своём существовании, доказывать, что он чего-то стоит. Когда у тебя есть родители, в этом нет надобности, ведь они любят тебя уже хотя бы за то, что ты есть. А у него с самого рождения не было никого. И его гениальность вместе с этой потребностью во власти, причём извращённом её виде, привела ко всему этому. Раньше я не понимала, почему он так цеплялся за власть, почему он решил перекраивать правительство этой весной, почему плёл интриги в министерстве, начав ещё в школе… у меня никогда не было потребности доказывать, что я — кто-то. Я всегда знала, на что способна, и я знала, что есть люди, которым я дорога. Для которых я — целый мир. И я не стремилась к власти, как он, но, получив её… начинаешь пропитываться этим чувством. Привыкать к ней. Это чувство будто заполняет внутри тебя какую-то дыру, которую ты раньше не ощущал, и ты чувствуешь себя целым. Значимым. Не подумайте, что я оправдываю его… я ненавижу Тома за всё то, что он сделал с людьми, не только со мной, но… теперь я до конца понимаю, почему он это делал. Я его понимаю…
Выдохнув последние слова, я не моргая уставилась на своего собеседника, чтобы не пропустить ни одной даже самой незначительной эмоции, но его лицо по-прежнему мало что выражало, кроме разве что задумчивости. Удары сердца отдавались в барабанные перепонки, и несмотря на промозглый ветер, мне было ужасно жарко. Но я не могла заставить себя сдвинуться с места, смиренно ожидая хоть какую-нибудь реакцию на свою исповедь, больше всего боясь презрения… Только вот человек напротив меня тяжело выдохнул, а в его усталом взгляде была смесь сочувствия с пониманием, чего я никак не ожидала.
— Нужно очень много смелости и мужества, чтобы сказать подобные слова, Кейт. Чтобы признаться в этом… я сам очень долго шёл к пониманию поступков Геллерта, сам… долгое время был ослеплён властью и возможностями изменить мир. Но знаешь, что я хочу сказать тебе, если ты, конечно, решишь послушать совет дряхлого выжившего из ума старика? — я легко хмыкнула, так как Дамблдор, пусть и был в три раза старше меня, никак не подходил под подобное описание, а тот вдруг улыбнулся мне, и в этой бледной улыбке сквозила поистине лисья хитрость. — Настоящая сила не в том, чтобы вершить судьбы людей, Кейт, а в том, чтобы отказаться от подобной возможности. Я пытался донести это до Геллерта, когда сам прозрел, правда пытался. Я бы хотел сказать именно эти слова Тому. И то же самое я сейчас говорю тебе. И я надеюсь, что тебе хватит мудрости, чтобы понять их значение…