Как и в тот раз, это было подобно выстрелу в упор. Том из последних сил приобнял меня за талию и прижал к себе, а я отвечала ему на каждое жадное движение губ, чувствуя кожей летний ветерок… шум со стороны Косой аллеи… и пение птиц, ночевавших на мансарде «Гиппогрифа». И всё это медленно должно было кануть в Лету вместе с ним… но почему тогда, чёрт возьми, мне было так невыносимо больно?! Почему мой сын бился между нами, будто чувствуя своего настоящего отца, которого никогда не увидит? Почему я хваталась за его плечи и не хотела отпускать?..
Наконец, Том ослаб настолько, что пошатнулся, но на его лице было абсолютное спокойствие… безмятежность, словно у буддийского монаха в Тибете, познавшего нирвану. А я чуть помогла ему устоять на ногах, и над моим ухом раздался шёпот.
— Спасибо. Ещё увидимся, Кейт. Мы ещё увидимся. Ты будешь в том же Аду, что и я, и мы там обязательно встретимся. Ты же не надеялась, что все твои фокусы пройдут бесследно?
— Это будет нескоро, — выдохнула я, непроизвольно повторяя за Томом редкие поверхностные вдохи.
— Я умею ждать… и я буду ждать тебя. Только тебя, — его голос постепенно затихал, а тело ослабевало ещё больше. И я, уже чувствуя дыхание смерти, шёпотом выдавила:
— Передавай привет Сатане, — и мне в ответ донеслось едва слышное:
— Передам. Я люблю тебя.
Наконец, над моим ухом послышался последний хриплый вдох, а после Том завалился набок и обмяк, а из его груди слева небольшой струйкой вытекала ярко-алая кровь, скапливаясь под спиной. И я, опустившись второй раз за день на колени, склонила голову, цепляясь за полы чёрного пиджака. А по Атриуму раздался… смех.
Парадоксальный, судорожный, хриплый смех[1] вырывался из моей груди, а по щекам текли слёзы. Мне было больно, мне было невыносимо больно, но я не могла перестать смеяться, просто не могла! Я не могла остановиться!
— Кейт?..
Незаметно к нам подкрался Дерек, но я подняла на него заплаканное лицо и ещё громче засмеялась, буквально сотрясаясь от хохота. Слёзы стекали по лицу даже не ручьями, а реками, заливаясь в рот и душа изнутри, но я не могла рыдать… я смеялась! Против своей воли, против всяких норм и правил, я смеялась и не могла заставить себя прекратить, хотя мне было невыносимо больно.
— Эй, Кейт?
Слизерин тоже с опаской подошёл к нам, но я перевела взгляд на него, продолжая сотрясаться теперь уже от беззвучного смеха, и он сразу понял по моим опухшим, мокрым глазам, что творилось у меня внутри. Я бы отдала всё на свете, чтобы поклясться, что кто-то запустил в меня со спины Веселящие чары или одурманил закисью азота, но это было не так. Никто меня не трогал, а смех, парадоксальный, безжалостный смех, шёл откуда-то из недр, и мне не оставалось ничего другого, как высмеять его, высмеять без остатка, как выплакивают все слёзы при истерике.
К нам подошёл ещё кто-то, послышался чей-то низкий голос, но я вцепилась в чёрный пиджак своего мёртвого мужа и смеялась, выплёскивая тем самым раздиравшую изнутри боль, а солёная вода стекала по щекам на его одежду, уже хорошо пропитанную кровью. И чем больше соли смешивалось с кровью, тем мне становилось… спокойнее.
Приступ смеха закончился так же внезапно, как и начался, и какое-то время я просто беззвучно плакала над телом, а после деревянными руками разжала пальцы, выпустив дорогую ткань пиджака, и, пошатнувшись, медленно встала на ноги. И все взгляды, все до последнего человека, были устремлены на меня, словно люди вокруг ждали какого-то условного знака, сигнала, что делать дальше. Причём это были и орденцы, и люди Тома. Они ждали приказа именно от меня… Но я оглядела Пожирателей, вытерла запачканными кровью руками глаза и выдавила:
— Пошли вы все к чёрту! — и развернулась в сторону Дамблдора, который неподвижно стоял в стороне и следил за этой трагикомедией.
Том был мёртв, но его людей было больше, это правда. Но также на нашей стороне было два самых сильных волшебника, величайших своего времени, а ещё один только что умер прямо у меня на руках. И Грин-де-Вальд, быстро сообразив текущий, не совсем благоприятный для него расклад, вдруг с невыразимым ужасом уставился в точку куда-то за моей спиной и отчаянно вскрикнул.
Все разом, не сговариваясь, обернулись, а меня ещё и успела посетить мысль, что это пёсики Менгеле всё-таки смогли найти выход на верхние этажи, обойдя чары Тома. Но сзади никого не было, а когда все обратно повернулись, то на том месте, где стоял Грин-де-Вальд, клубилось небольшое облачко красного дыма и только.
Закатив глаза, что мы купились на такой дешёвый, а главное, простой до безобразия трюк, я посмотрела прямо в бледно-голубые глаза, а с моих рук капала кровь только что убитого мной человека. Моего мужа. Но Дамблдор вздохнул и кивнул мне, а затем перевёл взгляд на Кеннета Бруствера, видимо, первого кандидата на пост временного министра до очередных выборов. И тот, прокашлявшись, осмотрел с ног до головы сначала меня, затем Тома и тихо проговорил: