— Ошарашило малость человека. — Ничего, — истолковывая все по-своему, сказал он весьма спокойному шоферу. — Отойдет. Это же не пуля и не осколок, а просто страх. Отойдет. Давай раздевайся и просушивайся: нельзя такими являться перед генералом.
Глава третья
— Вот туточки, — хотя и по-украински мягко, но как-то между прочим, произнес Галушко, помогая Николаю Кораблеву выбраться из машины, а когда тот выбрался, еще сказал: — Со всяким такое бывает.
Николай Кораблев ничего не ответил, чувствуя только одно, что на душе у него все та же тупая боль.
«Да что же со мной было там, на берегу? — думал он. — Ее не увижу? Но ведь я ближе к ней. Теперь я до нее могу пешком добраться… если бы не линия фронта. И как это я ее не увижу? Вот чепуха какая!» Он посмотрел на Галушко и заметил, что тот чем-то очень встревожен. Поняв, что Галушко встревожен из-за него, он мягко проговорил:
— Простите меня, пожалуйста. Вы такой гостеприимный, заботливый, а я, видите, какую штуку отколол. Я, знаете ли, недавно из больницы. Вот, — сняв шляпу, он показал на седой клок волос. — Ударил меня кто-то… молотком.
— А-а-а… — встревоженно протянул Галушко и, поправляя, дергая за полы пиджак на Николае Кораблеве, кивнул на хату. — Идите.
Хата стояла боком к улице и окнами во двор. Вместо ворот березовые жердочки. За сараем через открытую калитку видно сельцо, раскинувшееся на пригорке. Внизу пруд. На пруду домашние гуси и утки.
— Как местечко-то называется? — спросил Николай Кораблев, идя во двор.
— Грачевка, — почему-то уже совсем невнятно ответил Галушко, и сам стал каким-то квелым: плечи у него опустились, в походке появилось что-то ленивое. — Знаете што-о? — нажал он на последнее слово. — Я туда не пойду, в хату. Вы уж беседой своей меня выручайте.
— Не понимаю.
— Не любит генерал, когда опаздываю. Сказано, во столько-то, — ну, хоть расшибись. Так что я смотаюсь, — и, просяще посмотрев Николаю Кораблеву в глаза, Галушко куда-то «смотался».
Войдя в хату, Николай Кораблев осмотрелся. Направо кухонька, отгороженная дощатой перегородкой, налево тоже что-то отгорожено, прямо — дверь. Куда идти? Но в эту секунду из кухоньки выглянула моложавая женщина и, подавая ему влажную руку, произнесла:
— Здравствуйте, Груша, — отрекомендовалась она, глядя на него горящими глазами. — Вы с Урала? И я оттуда — с Алтынташа, рядом с Миассом.
«Видимо, жена генерала. Ничего. Глаза хорошие», — подумал Николай Кораблев и смущенно добавил: — Мне бы сначала умыться. Как вы думаете?
— И то, — произнесла Груша так же, как и Галушко.
Умываясь над тазом, Николай Кораблев думал о том, как ему вести себя. Всего хуже, что он в военном деле ничего не понимает. Показать это сразу, не скажут ли: «Вот прикатил. Пионеры и те знают, а этот как с луны свалился». Ну, а если влипну при разговоре? Тогда что? Нет, прямо скажу: ничего не понимаю в военных делах.
— Вот вам полотенце, — Груша повесила на гвоздик чистое полотенце и, постучав в дверь, доложила: — Нина Васильевна! Гость прибыли.
«Нина Васильевна еще какая-то. Неудобно: небритый, и пиджак помят, вроде корова изжевала». — Проводя рукой по небритой щеке, он открыл дверь во вторую комнату и, шагнув через порог, ударился головой о косяк.
Его встретил веселый смех, чем-то напоминающий смех Татьяны, и слова:
— Вот так же. Вот так же стукается и Анатолий Васильевич. Всегда, и одним и тем же местом.
Это и была Нина Васильевна, жена командующего армией. Она небольшого роста, даже, пожалуй, маленькая, миниатюрная. А может, такой она показалась потому, что, сам по себе огромный, Николай Кораблев, войдя в комнату, как будто еще вырос и все перед ним стало маленьким. В голове у него ныло. Но он, перебарывая боль, тоже засмеялся и снова посмотрел на Нину Васильевну.
— Вот так же!.. Вот так и Анатолий Васильевич! — продолжая звонко-заразительно смеяться, вскрикивала та.
А когда Николай Кораблев, здороваясь с ней, наклонился, она необычайно просто потерла рукой ушибленное место на его голове и неожиданно оборвала смех. Лицо у нее стало серьезно-встревоженным. Усаживая гостя на стул, она спросила:
— Больно вам? Очень больно?
— Да так… — Николай Кораблев хотел было сказать о том, что он недавно выписался из больницы, но перерешил, думая: «Чего это я афиширую свою болезнь?» — и добавил: — Ничего. Пустяки. А смеетесь вы хорошо.