Затем в боях от Царицына до Черного моря как командир полка прошел Анатолий Горбунов. Отсюда он вернулся на Волгу, в город Хвалынск, чтобы повидать ту, о которой мечтал. И он встретил ее — Нюрочку. Преждевременно постаревшая, брюзжащая на революцию, она только и сказала:
— Проклинаю… вас вместе с ними.
А математик Кулаков, словно помешанный, зыркнул на него глазами и таинственно произнес:
— Слыхал и в точности знаю — большевики по всем крупным городам расставили виселицы. Сто фабрик перевели на выработку железных виселиц. Железных, чтобы не сгнили, заметьте.
Все-все, как по книге, читает Анатолий Васильевич. Вот снова Москва. Тысяча девятьсот двадцать четвертый год. Отгремели пушечные раскаты. Страна вступила в полосу мирного труда. Тут бы и уйти из армии, но вызвал Сталин, посоветовал:
— Математики у нас найдутся. Ученые военные нам позарез нужны. Поступайте в академию.
И военная академия окончена. Встретился с Ниной Васильевной — с лучшим товарищем в горестях, бедах и радостях. Но сбросить бы военный мундир. Конечно, теперь поздно поступать в университет. Какой уж университет, когда вот-вот хлопнет сорок пять лет! Осталось одно: забраться куда-нибудь под Москву или на юг, построить дачку, приобрести библиотеку, заняться чтением, а главное — математикой…
В тысяча девятьсот тридцать девятом году Анатолий Васильевич снова встретился со Сталиным и сказал:
— Иосиф Виссарионович, мне скоро пятьдесят…
— Что ж, юбилей справим.
— Спасибо. Но, может быть… Может быть, отстать от военного дела? Все-таки тянет любимое — математика.
Сталин некоторое время расхаживал по кабинету, раскуривая трубку, затем проговорил:
— Хорошо.
Анатолий Васильевич радостно подумал: «Вот и я у себя: математик».
— Хорошо, — повторил Сталин. — Мы, конечно, во много раз стали сильней старой России… но… но ведь капиталисты еще не слабее нас? Вы уйдете из армии, займетесь математикой — любимым делом. Неплохо. Другой уйдет из армии, займется историей — любимым делом. Неплохо. Третий уйдет из армии, займется географией — любимым делом. Неплохо. Разве среди нас есть такие, для кого война — любимое дело? Мы люди мирного, творческого труда: перестраиваем общество на коммунистических началах. Хорошее дело. Но капиталисты ненавидят нас и готовят на нас войну. И навяжут нам ее, хотим мы этого или не хотим. Нет, не советую вам уходить из армии. Придет время, займетесь и математикой, а я буду приезжать к вам и выслушивать вас, — дружественно закончил Сталин.
И вот снова война — свирепая, страшная.
Любил ли он, Анатолий Васильевич, военное дело так же, как, например, любил математику? Нет. Военное дело для него являлось обязанностью, священным долгом перед народом, перед партией… а так — построить бы где-нибудь дачку, приобрести библиотеку и читать, читать. Читать и работать над математическими проблемами.
— Нет, мы обязательно заимеем дочку или сына, Нинок, — проговорил Анатолий Васильевич, поднимаясь с пруда в гору, ведя под руку Нину Васильевну, чувствуя себя при этом совсем молодым.
Нина Васильевна соглашается и еле слышно смеется.
— Ты знаешь, Нинок, недавно указ вышел: генералам в отставке отводится гектар земли под дачу. Представляешь, гектар? Это такой обширный участок! Мы попросим где-нибудь на юге.
— В Сочи, Толя.
— Нет. Лучше в Гурзуфе. В Сочи комары.
— А в Гурзуфе?
— Говорят, там нет такого добра.
— Ну в Гурзуфе, — соглашается Нина Васильевна. — Как только закончится война, так и переедем в Гурзуф.
Все это, конечно, слышит Галушко. Он идет позади них и про себя решает:
«Мы с Грушей туда же переедем. Генерал не покинет нас. Ну как же? Войну вместе, а тут — прочь? Да и что они без меня сделают? Какую уж там дачу — шалаш не построят».
Анатолий Васильевич, как бы подслушав думы Галушко, поворачивается к нему.
— А ты, Галушко! Поедешь с нами? Конечно, и Грушу возьмем. Или без Груши? Может, другая приглянулась?
Галушко стесняется, опускает глаза и от волнения не говорит, а шепчет:
— Со всим хозяйством з вами, товарищ генерал, — встрепенулся: — Товарищ командарм, к вам офицер от командующего фронтом.