«Не буди, — сказал он сам себе. — Она так хорошо спит, — и тут же в нем вспыхнуло другое: — А как же я уеду и она не будет знать? Мало ли что может случиться там. Вот еще», — и он снова нагнулся, намереваясь крепче поцеловать ее в плечо и этим разбудить, но поцеловал так же, еле касаясь губами.
— О-ох, — глубоко вздохнув, охнула Нина Васильевна и, еще не открыв глаза, на ощупь протянула к нему руки, затем посмотрела на него и торопливо произнесла: — Раздевайся. Иди. Родной мой! Зазяб, наверное. Ночи стали сырые.
— Это в сентябре сырые, Нинок, — тихо проговорил он, присаживаясь на краешек кровати.
— Ах, ты вон что, — догадываясь, что он собирается куда-то ехать, она села, став босыми ногами на коврик. — Толя, как мне тут будет тоскливо без тебя! Но ведь ты скоро вернешься?
— К вечеру.
— Долго.
— Надо, Нинок. Надо, — он о чем-то подумал и тише добавил: — Скоро свершится то, чего мы так долго ждали.
Нина Васильевна знала, что ему известен не только точный день, но и час, когда свершится то, чего так долго ждали. Но она понимала и другое: о некоторых вещах спрашивать его нельзя, и, снова охнув, обняла его за шею, приблизила к себе, шепнула:
— Какую тяжелую ношу придется тебе перенести на своих плечах.
— Все понесем.
— И я. И я, Толя.
— Ты-то уж обязательно, — в шутку, точно обращаясь с ребенком, произнес он и тут же серьезно добавил: — А впрочем, я не знаю, как бы я эту ношу нес без тебя…
Нина Васильевна, не снимая рук с его шеи, легонько повиснув на нем и целуя его в губы, сказала:
— Только прошу тебя, побереги себя там… ведь у нас непременно будет ребенок.
Анатолий Васильевич вышел во вторую комнату и тут невольно подслушал, как за перегородкой Галушко прощался с Грушей. Такое он слышал не первый раз и не остановился бы, если бы что-то новое не прозвучало в словах адъютанта.
— То не беда, — бубнил Галушко. — То хорошо. Но что генералу скажу: опередили? Скажет: «Кто позволил?»
— Не скажет, Васенька, — послышался голос Груши. — Он ведь хороший, генерал, у нас. Лучше его на земле нет.
«Ишь-ишь! — воскликнул про себя польщенный Анатолий Васильевич. — Накуролесили чего-то и — «лучше его на земле нет», — он было хотел позвать Галушко, но тот сам вышел из-за перегородки и, увидав Анатолия Васильевича, растерянно скис, бормоча:
— Слыхали, товарищ генерал? Слыхали?
Анатолий Васильевич тоненько улыбнулся и, сам еще не зная почему, сердито проворчал:
— Что «слыхали»? Ехать надо, а он «слыхали».
— Разговор наш.
— Нужен мне очень ваш разговор, — еще сердитей проворчал Анатолий Васильевич и пошел на выход.
Первой из деревушки вырвалась машина генерала Тощева, за ней — машина Троекратова… и вскоре скрылись в сгущенной предутренней тьме. За ними выскочили машины Анатолия Васильевича и Макара Петровича.
Вряд ли кто из едущих подметил то, что подметил Николай Кораблев. Заря разгоралась — красная, красивая, теплая и притягательная — на востоке, в Стране Советов, и кучилась тьма, убегая все дальше и дальше на запад.
«Символ. Какой-то символ, — подумал Николай Кораблев, всматриваясь то в убегающую тьму, то на разгорающуюся зарю. — И я верю в этот символ: все самое нужное человечеству поднимается от нас и наступает на тьму — капиталистическую мерзость. В это верю я. Верит весь наш народ. И неужели мы не победим тьму?» — так думал Николай Кораблев, полагая, что так думают и все едущие в машинах.
Но те, кто ехал в машинах, вовсе не обратили внимания ни на тьму, ни на зарю: каждый из них думал о предстоящем сражении, проверяя готовность к этому сражению.
Труднее всех, конечно, было Троекратову.
Анатолий Васильевич, Макар Петрович, Тощев и любой генерал, любой полковник, любой командир любого вида войск уже имели опыт прошлых войн. Из опыта прошлых войн они черпали многое, перерабатывая все это, применяя к современной войне. А у Троекратова позади почти ничего не было, кроме опыта гражданской войны. Но тогда, в годы гражданской войны, люди шли в бой, гонимые свирепой нуждой, угнетением, желанием построить новую жизнь — без капиталистов и помещиков. За эти десятилетия такая жизнь была построена, и человек полюбил жить… И вот этому человеку, который так страстно любит жить, надо теперь идти в бой и умирать.