Артиллеристы, глядя на командарма, сдерживая улыбки, наперебой заговорили:
— Одолеем, товарищ командарм!
— Приказ скорее давайте!
— Долго стоим!
— Немцы уже перинами обзавелись!
— Вот и полетит из них пух, — подхватил Анатолий Васильевич и покосил глаза на Троекратова. — А полковник Троекратов у вас бывал?
— Бывал. Бывал, — ответили ему.
— О душе спрашивал? Как она у вас — душа-то?
— На месте, товарищ командарм, — уже смеясь, прокричали ему в ответ.
— Артиллерия — бог войны, а вы, значит, херувимы? Ну, вот ты — херувим: видишь, руки-то у тебя какие, как лапы у волкодава.
Среди артиллеристов поднялся несусветный хохот. Хохотали все, в том числе генерал Тощев, а один из артиллеристов, маленький, будто мальчик, согнувшись и держась руками за живот, выкрикивал:
— У его… у его, товарищ командарм, руки такие, как у Вакулы-кузнеца.
Обладатель сильных рук, сжав кулаки и тоже смеясь, обращаясь к Анатолию Васильевичу, пробасил:
— Херувимы, товарищ командарм: башку с фашиста — святое дело.
А Анатолий Васильевич серьезно проговорил:
— Гитлер хвастается каким-то новым видом оружия. Так что вы посматривайте и соображайте. Надежда на вас, — даже с какой-то угрозой произнес он. — Пушек у нас много, снарядов много, артиллеристы — вон какие молодцы, — и тут же, смеясь, спросил: — Как у вас заяц-то живет?
— Микитка-то? У-у-у! Живет! Такого стрекача по утрам задает, только держись, — ответил все тот же маленький артиллерист.
— Вы бы хоть ленту ему на шею привязали, а то ведь подстрелит кто-нибудь. Найдутся такие охотнички. Ну, до свиданья, товарищи, — и Анатолий Васильевич пошел было в сторону.
Артиллеристы застыли на месте, провожая командарма восхищенными взглядами, и кто-то из них произнес:
— Ух! За такого умереть не жалко.
Анатолий Васильевич быстро повернулся, шагнул к артиллеристам:
— Кто это умирать собирается? Ага. Ты! — обратился он к маленькому артиллеристу. — Не-ет! Это не надо — умирать… Ты бей фашистов!
— Так и думаю, товарищ командарм. Умереть — так уж с треском, — ответил тот.
Анатолий Васильевич наклонился к Николаю Кораблеву и, кивая на пушки, прошептал:
— Это вам не ножички.
Троекратов, испросив разрешение у командарма, остался у артиллеристов. Подойдя к машинам, Анатолий Васильевич сказал:
— На трех машинах туда — много. Генерал Тощев, вы свою машину отпустите, садитесь в мою, а Макар Петрович один в своей: ему думать надо, — а когда машина тронулась, он повернулся к Николаю Кораблеву, произнес: — Хороши у нас артиллеристы: насмерть будут стоять.
Минут через сорок — пятьдесят они, оставя машины, спустились в овраг и вскоре очутились на опушке леса.
Впереди открылась луговинная долина, разрезанная извилистой речушкой. Галушко, почему-то посмотрев во все стороны, легонько свистнул. Макар Петрович сразу ожил, как ожил и Тощев, к чему-то готовясь, а Анатолий Васильевич раздраженно крикнул, грозя Галушко суковатой палкой:
— Я вот тебе посвищу. Ишь привычку какую взял: что мы тебе, разбойники или собаки? Ты еще попробуй кинуться на меня. Я тебе тогда кинусь.
— Слушаю-с, товарищ командарм, — ответил Галушко, еле заметно улыбаясь.
— И улыбочку эту брось! — еще раздраженней выкрикнул Анатолий Васильевич. — Ишь! Нянька какая, — обращаясь к Николаю Кораблеву, показал вдаль, за реку: — Видите, вон там, за рекой, бугорок? Вон! Вон! Это и есть знаменитая конюшня имени Макара Петровича Ивочкина. Видите? Галушко! Чего рот разинул? Дай Николаю Степановичу бинокль.
Николай Кораблев долго водил биноклем, отыскивая конюшню. Он водил бинокль и вправо и влево, смотрел на тот берег и видел только одно: огромная луговинная долина изрезана извилистой речушкой; вправо озерки, болота, заросшие высоким и густым камышом; на противоположном берегу в два-три ряда тянется колючая проволока, виднеются какие-то бугорки, похожие на могильники, окопы — длинные, извилистые. А где же конюшня?
«Фу, черт! — обозлился сам на себя Николай Кораблев. — Не вижу. И их задерживаю», — и, виновато улыбаясь, протянул бинокль Галушко.