— Здесь! — проговорил Михеев, выбираясь из «газика». — Ванюха! Валяй к тому бойцу.
«Газик» с адъютантом умчался обратно.
Николай Кораблев, шагая за Михеевым, вскоре по окопчику спустился в предблиндаж. Тут на стенах висели автоматы и какие-то особые брезентовые голицы: длинные, по локоть, и все на правую руку. Николай Кораблев спросил:
— Что за голицы?
— А, это? Это вот что, — Михеев надел голицу на правую руку и, нагнувшись, выкинул руку, вроде что-то ею толкая. — Представляете? Пластун пробрался к немецкому блиндажу. Окошечко есть? Есть. Труба есть? Есть. Ну, руку с голичкой в окошечко, пробил стекло, гранату бросил и сам набок. Не в окошечко, так в трубу — и опять сам катись набок. Вот это что! — а войдя в блиндаж, встав на пороге, он прокричал: — А ну, как живете, орлы?
Блиндаж походил на подземный барак, огромный, длинный, и весь забит полуголыми людьми. Люди лежали на полу, под скамейками, на нарах. Было душно, пахло потом и перегаром табака. При окрике комдива лежащие на полу подняли головы, а с нар кто-то кинул:
— Душно очень, товарищ полковник!
Михеев дрогнул, как конь перед пламенем. Он, видимо, ждал, что его здесь встретят так же, как и там, в хатах. А тут?.. Потоптавшись у порога, он вдруг пронзительно крикнул:
— Батюшки! Душно ему! Цветы розы ему сюда.
— Я шучу, шучу, товарищ полковник, — спохватившись, проговорил человек с нар.
А Михеев уже долбил:
— Советскому бойцу скажут: «Ползи двадцать километров». И поползет! В кровь издерется, стиснет зубы и поползет. Вот он какой, советский боец! А этому душно…
Пластуны затаились. Лица у них стали суровые, а глаза устремились на нары. И во всех глазах было столько укора, обиды и гнева, что человек на нарах не выдержал, свесил босую ногу и жалобно сказал:
— Это от безделья я, товарищ полковник.
Михеев шагнул, вцепился рукой в босую, свесившуюся ногу и искренно, восхищенно проговорил:
— Ух, ты! Здоровый какой, братец, а стонешь! — и, заглянув на полати, ахнул. — Романов? Так это ты? Ба-а-атюшки! Никогда бы не поверил. Командир пластунского отряда!
— Вот и говорю, — почему-то окая, сказал Романов. — Если надо, и сто километров на пузе проползу. А так, потрепался.
— Ну и хватит. Хватит, — раздался голос из-под скамейки, затем оттуда показалось лицо, молодое, скуластое, с чуть-чуть раскосыми золотистыми глазами.
— Сабит! Здравствуй, Сабит! — обрадованно произнес Михеев и пояснил Николаю Кораблеву: — Это наш Сабит из Казахстана. Как живешь, Сабит?
— Живу, товарищ полковник. Душа живет, рука — нет!
— Что так?
— Фрица бить надо. Фрицку душить надо. Фрицку мало-много, — и Сабит защелкал языком, издавая звуки, похожие на пулеметную очередь.
Все одобрительно засмеялись, а Романов сказал:
— Третий день в такой норе сидим, товарищ полковник. Надо — значит, надо, понимаем. Но ведь мы вольные птицы…
— Ах, вон что! — протянул Михеев. — А ну, давай все на волю! Не черта вам тут делать.
— О-о-о-о! — одобряюще понеслось от пластунов, и через какую-то минуту мимо Михеева и Николая Кораблева замелькали крепкие, загорелые молодые тела.
Как только барак опустел, Михеев предложил:
— Пойдемте посмотрим на них там.
Пластуны, одетые в трусики, уже выстроились на песчаной полянке. Перед ними расхаживал Романов, грудастый, широкоплечий, весь сбитной; казалось, на его теле нет и капельки лишнего жира. Пройдясь перед пластунами, он скомандовал:
— Вольно! Купаться!
И что это такое? Среди сосен кто шел колесом, кто крутился через голову, кто-то вскочил на плечи к другому… И все это нагое, мелькая, ураганно куда-то неслось.
— Вот так карусель! Вот так дьяволы! — восхищенно вскрикивал Михеев, шагая за пластунами, с завистью посматривая на них, сам разомлевший от жары.
Когда они вышли на берег, то увидели: вода в реке кипела от бьющихся крепких, загорелых тел.
Николай Кораблев несколько минут смотрел на купающихся пластунов, затем глянул на Михеева, по бритой голове которого катились крупные капли пота.
— Может, и мы, Петр Тихонович? — предложил он и уже стал было раздеваться.
— Э-э-э! Нет! Мне с ними купаться нельзя. Шутить можно, а купаться — нет: все к чертовой матери полетит, вся дисциплина. Скажут: «Эге, он голый такой же!» Пойдемте вот туда, — и Михеев пошел по тропе, заросшей татарником, и вскоре остановился у заводи. — Гогочут-то как, — прислушиваясь к крикам пластунов, проговорил он и стал снимать с себя ремни.